?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Сборная солянка отрывков из работ по реляционному (relational) психоанализу, нейробиологии и теории привязанности.


Жизнь – это процесс становления, комбинация состояний, через которые нам следует пройти.
Люди терпят неудачу там, где они хотят избрать одно состояние и остаться в нем.
Это своего рода смерть

Инаис Нин

Закрытие двери собственного дома не сделает его безопасным. Но, возможно, вы сможете закрыть дверь самого себя.
Спрятаться в одной из тех комнат, возможно, даже на чердаке. Ползать внутри и укрываться от боли.
Через некоторое время, если повезет, никто даже не заметит, что вы пропали …
Все, что остается, - решить, когда (если когда-либо вообще) возродиться

Тейн Розенбаум

Моя тюремная клетка – моя крепость
Франц Кафка


Почему одна часть личности находится в ужасе от встречи с другой частью? Как личность приходит к тому, что чувствует себя «населенной призраками»?

David Schecter разрабатывал концепцию «тревоги странности». Он утверждал, что младенческое чувство «непрерывности бытия» может быть травматически разрушено, если заботящееся лицо не в состоянии помочь представить то, что кажется странным, как что-то привлекательно новое или даже привычное. Формулировка Schecter является особенно важной, поскольку она точно определяет травму не в соответствии с ее конкретным содержанием, формой или объективной величиной, но в соответствии со степенью, при которой та уже не может быть удержана или контейнирована личностью без затопления аффектом, который невозможно интегрировать. Он отмечал, что, чтобы справиться с надвигающейся психологической дезорганизацией, младенец «замораживается» (один из отличительных признаков диссоциативной реакции на травму), что приводит к тому, что он назвал «раз-признание я-ковости» (dys-recognition of me-ness) и чувства непрерывности самости (т.е. личность перестает распознавать какие-то аспекты себя как свои, принадлежащие ей – примечание А.Л.). Травма, в этих терминах, вызывается «шоком странности» в межличностном поле, от которого зависит безопасность самости, и связана с порогом, в пределах которого личность может вмещать в себя «странность» в единицу времени.

Каждое состояние-самости, в той мере, в какой оно патологически диссоциировано от остальных, становится островом нарциссизма. Это эволюционный императив любого острова самости – защищать свою диссоциативную обособленность от того, чтобы на нее не посягался любой опыт инаковости, который может вмешиваться в конкретную, ригидно удерживаемую «истину». Этот императив работает, чтобы уничтожать – автоматически – вторжение инаковости из других частей самости, которые удерживают альтернативные взгляды на «правду-о-себе», так же как со стороны другого в реальной жизни, отдельной личности со своим собственным разумом.

Только тогда, когда каждый нарциссический остров самости валидизируется (подтверждается в своем существовании) разумом Другого, который признает ценность его (острова самости) функционирования через принятие и разделение его собственной реальности (хотя и не обязательно одобрять его или выражать личную симпатию), связь между самостью и «Другим» будет восстановлена в реальном мире; это зависит от того, чтобы в лечении одновременно восстанавливались коммуникативные связи между ранее диссоциированными состояниями-самости, островами нарциссической замкнутости. Другими словами, расширение и обогащение всеохватывающего чувства «Я-ковости» пациента происходит путем постепенного «признания» инаковости как части самости.

. . .

История физического насилия Памелы экстраординарна, так же, как и последовательное непризнание и не подтверждение ее опыта-себя – кумулятивное непризнание целых аспектов самости как существующих.

Потребность существовать больше чем объект в разуме другого, - это не то, что ты можешь когда-либо полностью анестезировать. Эта потребность не исчезает никогда, даже если те части самости, которые удерживают эту потребность, аннулированы и диссоциативно «исчезают» из явного участия в человеческих взаимоотношениях. Существовала часть Памелы, очень юная часть, которая не могла выносить непризнание и всегда чувствовала себя на грани аннигиляции.

Часть Памелы, которая заботилась об этой уязвимой маленькой самости, также презирала ее . . . стыдилась за малыша и посвящала все усилия тому, чтобы никогда вновь не допустить, чтобы слабый, глупый ребенок рисковал доверять в человеческих отношениях.

Для того, кто перенес такого рода травму и использует диссоциацию как единственно верный способ защитить себя от аннигиляции самости, тот факт, что она живет с интенсивной тревогой, что она будет разоблачена – одновременно и хорошие, и плохие новости. Плохая новость очевидна: она не может жить с каким-либо чувством аутентичности. Хорошая новость: тревога говорит о необычной способности к совместному-сознанию двух диссоциированных аспектов самости (умещении в сознании обоих аспектов самости без диссоциации): уязвимый, переполненный страхом ребенок, который всегда остается в ужасе дисрегуляции аффекта, и самость, которую видит мир – самость, которая, по словам Памелы, - ложь, потому что она маскирует перепуганного ребенка, скрытого от мира.

. . . у Памелы был сон, в котором она была в пещере, ища кого-то. Она говорит: «Я ищу себя. Я вижу этого маленького человечка плачущим, извивающимся в клубок. Я протянула руку, чтобы помочь, и ребенок укусил меня. Моей первой реакцией было накричать, но, в конце концов, я держала ребенка, пока он кричал».

. . . нападающее качество этого непризнания ее самости было центральной частью того, что создало «кусающего ребенка» в ее сне. Я считаю, что развитийная травма – травма непризнания – лежит в основе того, что я называю «массивной» травмой, и что для многих людей «травматичной» (а не просто содержащей интенсивную тревогу) травму делает в большей мере непризнание самости, нежели масштаб нападения.

В ключевом сне Памелы она «в конечном итоге, держит ребенка, пока тот кричит», и там у вас есть двое. Двое из ее противоборствующих состояний-самости пытаются найти способ, чтобы принять реальность друг друга всерьез, что я называю «стоять в пространствах». Как это красиво излагает Роберт, сон, кажется, «описывал, что ей было нужно от лечения, чтобы на нее не кричали, чтобы ее нашли и удерживали, несмотря на ее кусачую ярость». Она нуждалась в том, чтобы иметь терапевта – Другого – который мог бы иметь дело с обоими состояниями в одно и то же время и был способен признать обоих как действительных. И действительно у Памелы был такой терапевт. Роберт пишет, что по прошествии времени«она стала способна регрессировать на сессиях и переживала фрагментированные и распадающиеся состояния, которые она никогда не могла выносить раньше». Он говорит, «Иногда она выла подобно раненому животному, когда перепроживала аннигиляцию, теряла контроль над своим телом и конвульсивно тряслась».

Это требовало способности оставаться в данный момент с частью ее, которая - «раненое животное», в то же время переживая малыша, который ужасается умирания – в смысле исчезновения из существования.

. . .

Для терапевтов гораздо проще видеть в столкновениях с состояниями, которые «кусают», просто противников лечения, нежели диссоциированные аспекты самости, которые свирепо пытаются утвердить (валидизировать) свое существование как необходимое для терапевтического процесса и отказываются быть проигнорированы. Роберт не игнорирует «кусание», состояние-самости, которое всегда готово спасти Памелу от веры, что другой может быть заслуживающим доверия и надежным. Роберт удерживал свое внимание на обеих частях ее, поэтому она, мало по малу, допускала углубление привязанности между Робертом и напуганным ребенком.

Состояние самости, о котором я говорю, всегда готово к неправильному ходу со стороны терапевта и легко оскорбляется, если чувствует себя обесцененным терапевтом, который рассматривает его как «сопротивляющегося» лечению, но может стать отзывчивым и даже союзником, если терапевт искренне признает его в качестве ценной части самости, а не просто упрямым противником. В терминах состояний-самости, терапевт должен почитать вклад этой части самости пациента в выполнении ее «опекунской работы» при одновременном сообщении, что ее защитное участие жизненно необходимо как часть плана, в котором все части самости могут участвовать вместе.

«Кусающая» часть функционирует, чтобы защитить части, которые удерживают опыт прошлой травмы в качестве необработанного аффекта, который всегда готов быть возрожден; и иногда она свирепеет в присутствии такого «Другого», чей аффект или поведение ворошит право-полушарную тень потенциального жесткого обращения или пренебрежения. Часто эта часть самости основана на раннем опыте с каким-то действительным человеком, наделенным властью, и иногда это может быть диссоциированный интроект действительного агрессора из детства.

...

“Что же так неудачно повлияло на вегетативную и нейроэндокринную системы Памелы? Кажется очевидным, что ее мать была весьма нарушена и не в состоянии обеспечить дочь необходимыми элементами достаточно хорошего начала жизни. Прежде всего отсутствовала физическая и эмоциональная регуляция, начиная с обеспечения адекватного стимульного барьера, который позволил бы Памеле развить свои собственные границы; как она говорила – у нее нет «ни фильтра, ни границ, ни способности к различению». Это отсутствие подходящей эмоциональной стимуляции и последовательной эмоциональной обратной связи произвели не только паталогический паттерн привязанности, но также и дикие колебания самооценки, так что временами она чувствовала себя пустой, истощенной, суицидальной, а в другое время – надменно грандиозной. В основе всего этого был стыд, столь характерный для детей, подвергшихся насилию, их конечное принятие ответственности за свое бедственное положение, чтобы пощадить насильственный объект - все это для потребности ребенка верить в кого-то, кто имеет преимущественное значение над всем.

Памела была в состоянии бесконечного страха и замешательства; лишь изредка она могла понять, почему она подвергается критике, почему на нее вопят или злобно избивают. На соматическом уровне такое непредсказуемое насилие приводит к своего рода вегетативной и нейроэндокринной дисфункции, которую я описал; на психологическом уровне это приводит к отсутствию базового доверия и неспособности читать или понимать материнский разум, которая на всю жизнь превращается в обязанность понимать других людей.
Нигде в этой хаотической ситуации Памела не могла получить ощущение, что ее мать удерживала (холдила – А.Л.) ее разум безопасным и последовательным образом, так что отсутствовала сама основа чувства Я ЕСТЬ, которое состоит в знании, что я безопасно существую в разуме матери. Когда ее мать забывала ее в школе или забывала про ее день рождения, или ее терапевт забывал о некотором факте – это не было просто еще одной обычной забывчивостью. Памела переживала эти события как непризнание самого ее существа; если она не существует в чьем-то разуме, она аннигилируется. Таким образом, в Памеле физиологическая основа чувства Я СУЩЕСТВУЮ и психологическая основа чувства Я ЕСТЬ – обе были серьезно ослаблены.

...

Таким образом, по многим причинам, так же, как рыбы растут в воде или птицы в воздухе, элементом, в котором росла Памела, была боль. Как более удачливые девочки становятся привязанными к Матери Пропитания, Памела главным образом стала привязана к своей Матери Боли. Боль была тем, кем она была, боль была тем, чем она была, боль была тем, что она чувствовала реальным для себя, и боль была тем, куда она возвращалась, чтобы найти свою старую Привычную Самость. Напомню, что она включала грустную музыку, чтобы быть способной оплакать себя, чтобы заснуть ночью, чтобы воссоединиться с Матерью Боли.
Ранее Памела начала отделять свою Привычную-Самость-в-Боли от более социальной Фальшивой-Самости, которая изменялась, подобно хамелеону, в соответствии с контекстом. Мы услышали о некоторых из многочисленных чередований этой Фальшивой-Самости: чистая девочка, папина девочка, прихожанка в церковь, идеальный студент и друг, сексуальная азиатская чика, совершенная Памела и т.д. Эти ложные самости развивались, в основном, чтобы избегать конфликтов внутри себя или с другими и, кажется, формировались, в первую очередь, вокруг образов, какой, по ее мнению, другие хотели ее видеть, или какой ей хотелось бы быть.

...

Невинность тех детских дней, когда мы находимся на плаву в грезах нашей собственной субъективности, были потеряны для Памелы слишком рано и слишком травматично. Она стала, как предполагал Ференци, маленьким психиатром, преждевременно приговоренным к объективному наблюдению за своей самостью и безумием вокруг нее. Теперь она производит непрерывный экзамен психического статуса: Я реальная? Я нереальная? Я потеряла свою память? Какую из многочисленных самостей я разыгрываю? Она прикасается к себе, чтобы убедиться в том, что она есть, но она не может чувствовать прикосновения. Она остается нетронутой, неподвижной. Она не может соединяться со своими субъективными эмоциями и, следовательно, не может чувствовать себя заземленной в чем-либо. Ее слова, как и ее тело, является де-катектированными, не наполненными витальностью и жизненностью, которые бы позволили чувствовать их реальными.

Нормальный ребенок защищен своим окружением, которое присматривает за его основными потребностями, и доверие к этой защите является тем, что позволяет ему жить в своей собственной субъективности без того, чтобы быть на страже или закреплять ее жизненность, ее аутентичность и Истинную Самость. Памела не была защищена, она была атакована – и, таким образом, она никогда не могла себе позволить роскошь жизни от первого лица; она должна была стать своим собственным защитником; и для того, чтобы заботиться о себе, она переехала в третье лицо и стала наблюдателем своей жизни, вместо того, чтобы быть тем, кто проживает ее. “ 


...

11 сентября 2001 года я смотрел телевизор в комнате ожидания в домашнем офисе, который делили мы с женой. Стоя там, среди скопления наших пациентов и супервизандов, записанных на 10 и 11 часов, я не мог предвидеть, что, сев несколько минут позже, я буду не в состоянии думать. В тот момент я познал ужас и позднее многое другое. У детей, переживших потерю, подвергшихся физическому/эмоциональному насилию, пренебрежению и др., “башни-близнецы” падают каждый день их детства. После того, как “башни” упали, все факторы, связанные с их обрушением, становятся тем, что эти люди бессознательно сканируют каждый день своей жизни.

...особая разновидность состояний сознания, которые в той или иной степени можно обнаружить у пациентов, которые представляются особенно сложными в лечении и которые могут быть классифицированы как экстремально нарциссические, пограничные и даже психотические. Однако, в некоторых случаях они могут образовывать часть репертуара из состояний сознания у любого из нас, как, например, в травматических моментах после автомобильной аварии или каких-либо иных шокирующих событиях.

Одним из отличительных параметров этих состояний является переживание времени, которое в таком состоянии существует только в рамках текущего момента, так что пациент не испытывает ни своего прошлого, ни будущего, а живет целиком в настоящем моменте травмы. Я обозначаю это как цифровое состояние в отличие от более обыденного аналогового состояния, в котором опыт прошлого, а также потенциал для будущего переживаются как существующие одновременно, взаимопроникающие и влияющие друг на друга в каждый момент времени. Как следствие, люди, которые обычно пребывают в нормальном аналоговом состоянии, переживают непрерывность своей жизни, потому что в любой заданный момент они знают, откуда они пришли и куда собираются двигаться (так же, как на аналоговых часах можно увидеть тот час, от которого часовая стрелка направляется далее, и час, в сторону которого она движется, ровно как и ее местоположение в настоящий момент).

В цифровом состоянии, где время «тонкое», нежели «толстое» - без прошлого и будущего – пациенты испытывают недостаток в этом чувстве непрерывности и, как следствие, чувствуют себя уязвимыми и лишенными корней, как если бы они постоянно балансировали на одной ноге. В этом состоянии их переживание жизни представляет собой последовательность мгновенных цифровых моментов без связи с тем или памяти о том, откуда они пришли и куда направляются. Каждый момент отщепляется от предыдущего и последующего, так что дискурсивная учетная запись, которая связывает прошлое с настоящим и будущим, часто невозможна. Многие из этих пациентов, столь же компетентные, сколь они могут казаться таковыми в реальной жизни, часто живут с внутренним переживанием не-знания, как добраться от одного места к другому, как попасть отсюда туда.

Но гораздо худшим последствием для внутренней жизни пациента является то, что разрыв между каждым нынешним и последующим цифровым моментом иногда переживается как брешь, вакуум или даже психическая «смерть самости». Иногда пациент может обнаружить себя рассеянным или «остолбеневшим» или уставившимся в пустоту со стеклянным взглядом; иногда кто-то в комнате может спросить его: «Ты в порядке?».
Таким образом, вместо непрерывного потока жизни, переживаемого в аналоговом состоянии, происходит переживание серии моментов, за которыми следуют небольшие пробелы, дыры или психические смерти, которые держат пациента в состоянии тревоги, неуверенности и недоверия. Пациент не доверяет этой последовательности лабильных, не сфокусированных и разъединенных моментов и не может связать ее в единый нарратив, который может переживаться как пригодная самость или идентичность, которой можно доверять.

На данный момент я определяю травму как ситуацию, в которой определенный внутренний или внешний опыт младенца не может быть адекватно удержан или сконтейнирован средой, и в которой это нарушение не восстановлено. Когда происходит травма, опыт непрерывности радикальным образом разрывается, и ребенок (и даже взрослый) неожиданно отбрасывается исключительно на свои собственные ресурсы для поддерживания жизни. То есть жизнь, которая до этого момента являлась результатом совместных усилий ребенка и его окружения, теперь вдруг становится травматичным одиноким стремлением. Ребенок или взрослый, вынужденный внезапно управлять всем, полагаясь лишь на собственные ресурсы, может либо утонуть, либо поплыть. Также он может выжить и вырасти, отталкиваясь от этих усилий, либо он может вернуться к наиболее примитивным защитам, таким как отрицание, проективная идентификация или диссоциации, что в конечном счете влияет на его тестирование реальности. В любом случае, ребенок преждевременно выбрасывается из Эдема (из состояния субъективности, в котором он был в безопасности, находясь под заботой окружения, которое он мог даже не осознавать) в объективное состояние, где для того, чтобы спасти свою жизнь, он должен стать преждевременно сознательным; часто в рамках этого самосознания присутствуют чувства стыда, вины и унижения. Эти чувства возникают из-за того, что травмированный ребенок или взрослый так часто винит себя за свое затруднительное положение, и он ребенок делает это для того, чтобы избавить взрослого от переживания неудачи и сохранить с ним (взрослым) объектную связь.

В то время, как непрерывное аналоговое состояние, которое я описываю, может переживаться как со-существующее с нормальными колебаниями между субъективностью и объективностью, которые мы все переживаем, цифровое состояние влечет за собой либо пугающе обезличенную (деперсонализованную) объективность, которая полностью отрезает пациента от его собственных чувств, либо же тотальное погружение в субъективность, которая переживается пациентом как будто он тонет в непереносимой травматической боли.

Эти пациенты уязвимы как внешне, так и внутренне. Внешне, ранняя материнская среда не обеспечила их адекватным защитным щитом, чтобы они могли противостоять посягательствам, но внутренне они еще недостаточно присваивали свои влечения, так что они также уязвимы по отношению к своим неконтролируемым инстинктам. Они часто живут в мире, который является непосредственным и конкретным, без чувства прошлого и будущего, и со страхом, что они будут захвачены или проглочены. «Руководство» каждым моментом в каждом взаимодействии – огромная и немедленная задача для них, поскольку это опасная работа по сохранению их самости.

Феноменологически, эти пациенты живут с трещинами в их экспириентальном мире: трещинами между телом и разумом, между эмоциями и символическим словом, между опытом и чувством реальности и между самостью и другим. В то время как в некотором экзистенциальном смысле эти трещины существуют для каждого, эти люди остро переживают эти трещины как отсутствие или пустоту и живут в мире, который не аналоговый, непрерывный и плавно протекающий, но скорее цифровой и переживающийся моментами «включено»/»выключено», в которых реверберирует тревога о смерти самости.

Не существует никакой защиты от флэшбэков травмы, которые изменяют нашу способность различать то, что реально сейчас происходит, от того, что повторно оживляется. У пациента, который чувствует взоры и звуки внедряющихся состояний-самости, часто происходит конструирование массивного, сложного и ригидного пространства всемогущей фантазии. Эти псевдо-бредовые пространства множественно детерминированы и имеют некоторую согласованность, что приводит к некоторой связности самости ценой принесения в жертву консенсуальной реальности. Эти состояния не говорят о психотическом бреде. Именно поэтому Zetzel использует слова «потенциальные способности». Она знала, что ее пациенты не могли начать с полностью развитой способности отличать внутреннее от внешнего; но они могли добиться успеха в терапии, если бы смогли развить эту способность.

Цифровое сознание Баха также можно сравнить с диссоциированными состояниями-самости Бромберга. В теории Бромберга у нас у всех есть множественные состояния-самости, которые организованы вокруг определенных опытов себя-с-другим. Те, кто испытал тяжелую травму, часто застревает в старом травматическом отношенческом паттерне. Оба автора рассуждают над случаями, в которых расстояние между этими опытами-себя является непреодолимым. Для тех, кто застрял в бесконечных цифровых моментах или в одной из ригидных конфигураций я-другой, переходное пространство между этими состояниями является безжизненным, пугающим, пустым вакуумом. Опять же, мы могли бы связать это с непоследовательностью, обнаруженной в нарративах пациентов с дезорганизованной привязанностью. Теория привязанности предполагает, что эти диссоциированные состояния являются частями выраженной ребенком самости, которые не получили со-настроенных откликов и, следовательно, не могли быть интегрированы. Для людей, которые были взращены пугающими воспитателями, не-интеграция состояний становится скорее правилом, нежели исключением.

Когда успокаивание терпит неудачу, ребенок (а позже и взрослый) с легкостью перегружаются внутренними и внешними событиями. Часть мозга, ответственная за интеграцию различных форматов хранения памяти, затапливается до точки, где она больше не может синтезировать информацию, символизировать ее или давать ей временные маркеры – опять-таки, мы вспоминаем об акценте на безвременности в цифровом режиме. Потенциально травматические события в детстве, в сочетании с истощенной, не успокаивающей или даже пугающей отношенческой средой, становятся фактически травматическими событиями.

…психобиологическая реакция младенца на травму состоит из двух отдельных паттернов отклика: гипервозбуждения и диссоциации. На начальной стадии угрозы происходит реакция тревоги или испуга, в которой симпатический компонент нервной системы неожиданно и существенно активируется, что приводит к увеличению сердечных сокращений, кровяного давления и учащению дыхания. Дистресс выражается в плаче и затем в крике...

Но затем формирование реакции на младенческую травму проявляется в диссоциации, в которой ребенок отключается от стимулов внешнего мира и переключается на «внутренний» мир. В разгаре ужаса диссоциация ребенка включает в себя оцепенение, избегание, податливость и суженный аффект (сходные паттерны как у взрослых при ПТСР). Трвматизированные дети выглядят «уставившимися в пространство со стеклянным взглядом». Эта стратегия поведения описывается Tronick и Weinberg:

“Когда попытки младенцев восстановить взаимодействие с заботящимся лицом терпят поражение, младенцы часто теряют постуральный контроль, отдаляются и пытаются самостоятельно достичь успокоения. Это самоустранение носит весьма глубокий характер даже при коротком нарушении взаимного регуляторного процесса и разрыве в интерсубъективности”

Это парасимпатически-доминантное состояние консервации-отдаления происходит стрессовых ситуациях беспомощности и безнадежности, в которых человек становится заторможенным и стремится избегать внимания, чтобы стать «невидимым». Это состояние метаболического отключения является основным регуляторным процессом, используемым на протяжении всей жизни, в котором напряженный индивид пассивно отсоединяется в целях экономии энергии… принимая «позу» симулирования смерти для того, чтобы выжить; пытается заживить раны и восстановить истощенные ресурсы с помощью неподвижности. … Это повышенное парасимпатическое возбуждение, стратегия выживания, позволяет ребенку поддерживать гомеостаз перед лицом внутреннего состояния симпатического гипервозбуждения.

Profile

lev_chuk
Александр Левчук

Latest Month

August 2018
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Powered by LiveJournal.com