?

Log in

No account? Create an account

[sticky post] Вступительное слово

Мой профиль в VK
Мой профиль в Facebook

Почта: levchuk.psy@gmail.com

(21.01.15) Очень много работы. Поэтому активность в ЖЖ поставлена на паузу.

(19.02.14) В журнале увеличивается количество постов на разные темы (в основном это "древние" и малоактуальные материалы по психоанализу середины прошлого века).
Здесь будет оглавление.

Материалы:
Рождение психоанализа. Теория травмы. Истерия
Шандор Ференци
Отто Фенихель
Judith Herman - Trauma and Recovery

Весна 2017

Сборная солянка отрывков из работ по реляционному (relational) психоанализу, нейробиологии и теории привязанности.


Жизнь – это процесс становления, комбинация состояний, через которые нам следует пройти.
Люди терпят неудачу там, где они хотят избрать одно состояние и остаться в нем.
Это своего рода смерть

Инаис Нин

Закрытие двери собственного дома не сделает его безопасным. Но, возможно, вы сможете закрыть дверь самого себя.
Спрятаться в одной из тех комнат, возможно, даже на чердаке. Ползать внутри и укрываться от боли.
Через некоторое время, если повезет, никто даже не заметит, что вы пропали …
Все, что остается, - решить, когда (если когда-либо вообще) возродиться

Тейн Розенбаум

Моя тюремная клетка – моя крепость
Франц Кафка


Почему одна часть личности находится в ужасе от встречи с другой частью? Как личность приходит к тому, что чувствует себя «населенной призраками»?

David Schecter разрабатывал концепцию «тревоги странности». Он утверждал, что младенческое чувство «непрерывности бытия» может быть травматически разрушено, если заботящееся лицо не в состоянии помочь представить то, что кажется странным, как что-то привлекательно новое или даже привычное. Формулировка Schecter является особенно важной, поскольку она точно определяет травму не в соответствии с ее конкретным содержанием, формой или объективной величиной, но в соответствии со степенью, при которой та уже не может быть удержана или контейнирована личностью без затопления аффектом, который невозможно интегрировать. Он отмечал, что, чтобы справиться с надвигающейся психологической дезорганизацией, младенец «замораживается» (один из отличительных признаков диссоциативной реакции на травму), что приводит к тому, что он назвал «раз-признание я-ковости» (dys-recognition of me-ness) и чувства непрерывности самости (т.е. личность перестает распознавать какие-то аспекты себя как свои, принадлежащие ей – примечание А.Л.). Травма, в этих терминах, вызывается «шоком странности» в межличностном поле, от которого зависит безопасность самости, и связана с порогом, в пределах которого личность может вмещать в себя «странность» в единицу времени.

Каждое состояние-самости, в той мере, в какой оно патологически диссоциировано от остальных, становится островом нарциссизма. Это эволюционный императив любого острова самости – защищать свою диссоциативную обособленность от того, чтобы на нее не посягался любой опыт инаковости, который может вмешиваться в конкретную, ригидно удерживаемую «истину». Этот императив работает, чтобы уничтожать – автоматически – вторжение инаковости из других частей самости, которые удерживают альтернативные взгляды на «правду-о-себе», так же как со стороны другого в реальной жизни, отдельной личности со своим собственным разумом.

Только тогда, когда каждый нарциссический остров самости валидизируется (подтверждается в своем существовании) разумом Другого, который признает ценность его (острова самости) функционирования через принятие и разделение его собственной реальности (хотя и не обязательно одобрять его или выражать личную симпатию), связь между самостью и «Другим» будет восстановлена в реальном мире; это зависит от того, чтобы в лечении одновременно восстанавливались коммуникативные связи между ранее диссоциированными состояниями-самости, островами нарциссической замкнутости. Другими словами, расширение и обогащение всеохватывающего чувства «Я-ковости» пациента происходит путем постепенного «признания» инаковости как части самости.

. . .

История физического насилия Памелы экстраординарна, так же, как и последовательное непризнание и не подтверждение ее опыта-себя – кумулятивное непризнание целых аспектов самости как существующих.

Потребность существовать больше чем объект в разуме другого, - это не то, что ты можешь когда-либо полностью анестезировать. Эта потребность не исчезает никогда, даже если те части самости, которые удерживают эту потребность, аннулированы и диссоциативно «исчезают» из явного участия в человеческих взаимоотношениях. Существовала часть Памелы, очень юная часть, которая не могла выносить непризнание и всегда чувствовала себя на грани аннигиляции.

Часть Памелы, которая заботилась об этой уязвимой маленькой самости, также презирала ее . . . стыдилась за малыша и посвящала все усилия тому, чтобы никогда вновь не допустить, чтобы слабый, глупый ребенок рисковал доверять в человеческих отношениях.

Для того, кто перенес такого рода травму и использует диссоциацию как единственно верный способ защитить себя от аннигиляции самости, тот факт, что она живет с интенсивной тревогой, что она будет разоблачена – одновременно и хорошие, и плохие новости. Плохая новость очевидна: она не может жить с каким-либо чувством аутентичности. Хорошая новость: тревога говорит о необычной способности к совместному-сознанию двух диссоциированных аспектов самости (умещении в сознании обоих аспектов самости без диссоциации): уязвимый, переполненный страхом ребенок, который всегда остается в ужасе дисрегуляции аффекта, и самость, которую видит мир – самость, которая, по словам Памелы, - ложь, потому что она маскирует перепуганного ребенка, скрытого от мира.

. . . у Памелы был сон, в котором она была в пещере, ища кого-то. Она говорит: «Я ищу себя. Я вижу этого маленького человечка плачущим, извивающимся в клубок. Я протянула руку, чтобы помочь, и ребенок укусил меня. Моей первой реакцией было накричать, но, в конце концов, я держала ребенка, пока он кричал».

. . . нападающее качество этого непризнания ее самости было центральной частью того, что создало «кусающего ребенка» в ее сне. Я считаю, что развитийная травма – травма непризнания – лежит в основе того, что я называю «массивной» травмой, и что для многих людей «травматичной» (а не просто содержащей интенсивную тревогу) травму делает в большей мере непризнание самости, нежели масштаб нападения.

В ключевом сне Памелы она «в конечном итоге, держит ребенка, пока тот кричит», и там у вас есть двое. Двое из ее противоборствующих состояний-самости пытаются найти способ, чтобы принять реальность друг друга всерьез, что я называю «стоять в пространствах». Как это красиво излагает Роберт, сон, кажется, «описывал, что ей было нужно от лечения, чтобы на нее не кричали, чтобы ее нашли и удерживали, несмотря на ее кусачую ярость». Она нуждалась в том, чтобы иметь терапевта – Другого – который мог бы иметь дело с обоими состояниями в одно и то же время и был способен признать обоих как действительных. И действительно у Памелы был такой терапевт. Роберт пишет, что по прошествии времени«она стала способна регрессировать на сессиях и переживала фрагментированные и распадающиеся состояния, которые она никогда не могла выносить раньше». Он говорит, «Иногда она выла подобно раненому животному, когда перепроживала аннигиляцию, теряла контроль над своим телом и конвульсивно тряслась».

Это требовало способности оставаться в данный момент с частью ее, которая - «раненое животное», в то же время переживая малыша, который ужасается умирания – в смысле исчезновения из существования.

. . .

Для терапевтов гораздо проще видеть в столкновениях с состояниями, которые «кусают», просто противников лечения, нежели диссоциированные аспекты самости, которые свирепо пытаются утвердить (валидизировать) свое существование как необходимое для терапевтического процесса и отказываются быть проигнорированы. Роберт не игнорирует «кусание», состояние-самости, которое всегда готово спасти Памелу от веры, что другой может быть заслуживающим доверия и надежным. Роберт удерживал свое внимание на обеих частях ее, поэтому она, мало по малу, допускала углубление привязанности между Робертом и напуганным ребенком.

Состояние самости, о котором я говорю, всегда готово к неправильному ходу со стороны терапевта и легко оскорбляется, если чувствует себя обесцененным терапевтом, который рассматривает его как «сопротивляющегося» лечению, но может стать отзывчивым и даже союзником, если терапевт искренне признает его в качестве ценной части самости, а не просто упрямым противником. В терминах состояний-самости, терапевт должен почитать вклад этой части самости пациента в выполнении ее «опекунской работы» при одновременном сообщении, что ее защитное участие жизненно необходимо как часть плана, в котором все части самости могут участвовать вместе.

«Кусающая» часть функционирует, чтобы защитить части, которые удерживают опыт прошлой травмы в качестве необработанного аффекта, который всегда готов быть возрожден; и иногда она свирепеет в присутствии такого «Другого», чей аффект или поведение ворошит право-полушарную тень потенциального жесткого обращения или пренебрежения. Часто эта часть самости основана на раннем опыте с каким-то действительным человеком, наделенным властью, и иногда это может быть диссоциированный интроект действительного агрессора из детства.

...

“Что же так неудачно повлияло на вегетативную и нейроэндокринную системы Памелы? Кажется очевидным, что ее мать была весьма нарушена и не в состоянии обеспечить дочь необходимыми элементами достаточно хорошего начала жизни. Прежде всего отсутствовала физическая и эмоциональная регуляция, начиная с обеспечения адекватного стимульного барьера, который позволил бы Памеле развить свои собственные границы; как она говорила – у нее нет «ни фильтра, ни границ, ни способности к различению». Это отсутствие подходящей эмоциональной стимуляции и последовательной эмоциональной обратной связи произвели не только паталогический паттерн привязанности, но также и дикие колебания самооценки, так что временами она чувствовала себя пустой, истощенной, суицидальной, а в другое время – надменно грандиозной. В основе всего этого был стыд, столь характерный для детей, подвергшихся насилию, их конечное принятие ответственности за свое бедственное положение, чтобы пощадить насильственный объект - все это для потребности ребенка верить в кого-то, кто имеет преимущественное значение над всем.

Памела была в состоянии бесконечного страха и замешательства; лишь изредка она могла понять, почему она подвергается критике, почему на нее вопят или злобно избивают. На соматическом уровне такое непредсказуемое насилие приводит к своего рода вегетативной и нейроэндокринной дисфункции, которую я описал; на психологическом уровне это приводит к отсутствию базового доверия и неспособности читать или понимать материнский разум, которая на всю жизнь превращается в обязанность понимать других людей.
Нигде в этой хаотической ситуации Памела не могла получить ощущение, что ее мать удерживала (холдила – А.Л.) ее разум безопасным и последовательным образом, так что отсутствовала сама основа чувства Я ЕСТЬ, которое состоит в знании, что я безопасно существую в разуме матери. Когда ее мать забывала ее в школе или забывала про ее день рождения, или ее терапевт забывал о некотором факте – это не было просто еще одной обычной забывчивостью. Памела переживала эти события как непризнание самого ее существа; если она не существует в чьем-то разуме, она аннигилируется. Таким образом, в Памеле физиологическая основа чувства Я СУЩЕСТВУЮ и психологическая основа чувства Я ЕСТЬ – обе были серьезно ослаблены.

...

Таким образом, по многим причинам, так же, как рыбы растут в воде или птицы в воздухе, элементом, в котором росла Памела, была боль. Как более удачливые девочки становятся привязанными к Матери Пропитания, Памела главным образом стала привязана к своей Матери Боли. Боль была тем, кем она была, боль была тем, чем она была, боль была тем, что она чувствовала реальным для себя, и боль была тем, куда она возвращалась, чтобы найти свою старую Привычную Самость. Напомню, что она включала грустную музыку, чтобы быть способной оплакать себя, чтобы заснуть ночью, чтобы воссоединиться с Матерью Боли.
Ранее Памела начала отделять свою Привычную-Самость-в-Боли от более социальной Фальшивой-Самости, которая изменялась, подобно хамелеону, в соответствии с контекстом. Мы услышали о некоторых из многочисленных чередований этой Фальшивой-Самости: чистая девочка, папина девочка, прихожанка в церковь, идеальный студент и друг, сексуальная азиатская чика, совершенная Памела и т.д. Эти ложные самости развивались, в основном, чтобы избегать конфликтов внутри себя или с другими и, кажется, формировались, в первую очередь, вокруг образов, какой, по ее мнению, другие хотели ее видеть, или какой ей хотелось бы быть.

...

Невинность тех детских дней, когда мы находимся на плаву в грезах нашей собственной субъективности, были потеряны для Памелы слишком рано и слишком травматично. Она стала, как предполагал Ференци, маленьким психиатром, преждевременно приговоренным к объективному наблюдению за своей самостью и безумием вокруг нее. Теперь она производит непрерывный экзамен психического статуса: Я реальная? Я нереальная? Я потеряла свою память? Какую из многочисленных самостей я разыгрываю? Она прикасается к себе, чтобы убедиться в том, что она есть, но она не может чувствовать прикосновения. Она остается нетронутой, неподвижной. Она не может соединяться со своими субъективными эмоциями и, следовательно, не может чувствовать себя заземленной в чем-либо. Ее слова, как и ее тело, является де-катектированными, не наполненными витальностью и жизненностью, которые бы позволили чувствовать их реальными.

Нормальный ребенок защищен своим окружением, которое присматривает за его основными потребностями, и доверие к этой защите является тем, что позволяет ему жить в своей собственной субъективности без того, чтобы быть на страже или закреплять ее жизненность, ее аутентичность и Истинную Самость. Памела не была защищена, она была атакована – и, таким образом, она никогда не могла себе позволить роскошь жизни от первого лица; она должна была стать своим собственным защитником; и для того, чтобы заботиться о себе, она переехала в третье лицо и стала наблюдателем своей жизни, вместо того, чтобы быть тем, кто проживает ее. “ 


...

11 сентября 2001 года я смотрел телевизор в комнате ожидания в домашнем офисе, который делили мы с женой. Стоя там, среди скопления наших пациентов и супервизандов, записанных на 10 и 11 часов, я не мог предвидеть, что, сев несколько минут позже, я буду не в состоянии думать. В тот момент я познал ужас и позднее многое другое. У детей, переживших потерю, подвергшихся физическому/эмоциональному насилию, пренебрежению и др., “башни-близнецы” падают каждый день их детства. После того, как “башни” упали, все факторы, связанные с их обрушением, становятся тем, что эти люди бессознательно сканируют каждый день своей жизни.

...особая разновидность состояний сознания, которые в той или иной степени можно обнаружить у пациентов, которые представляются особенно сложными в лечении и которые могут быть классифицированы как экстремально нарциссические, пограничные и даже психотические. Однако, в некоторых случаях они могут образовывать часть репертуара из состояний сознания у любого из нас, как, например, в травматических моментах после автомобильной аварии или каких-либо иных шокирующих событиях.

Одним из отличительных параметров этих состояний является переживание времени, которое в таком состоянии существует только в рамках текущего момента, так что пациент не испытывает ни своего прошлого, ни будущего, а живет целиком в настоящем моменте травмы. Я обозначаю это как цифровое состояние в отличие от более обыденного аналогового состояния, в котором опыт прошлого, а также потенциал для будущего переживаются как существующие одновременно, взаимопроникающие и влияющие друг на друга в каждый момент времени. Как следствие, люди, которые обычно пребывают в нормальном аналоговом состоянии, переживают непрерывность своей жизни, потому что в любой заданный момент они знают, откуда они пришли и куда собираются двигаться (так же, как на аналоговых часах можно увидеть тот час, от которого часовая стрелка направляется далее, и час, в сторону которого она движется, ровно как и ее местоположение в настоящий момент).

В цифровом состоянии, где время «тонкое», нежели «толстое» - без прошлого и будущего – пациенты испытывают недостаток в этом чувстве непрерывности и, как следствие, чувствуют себя уязвимыми и лишенными корней, как если бы они постоянно балансировали на одной ноге. В этом состоянии их переживание жизни представляет собой последовательность мгновенных цифровых моментов без связи с тем или памяти о том, откуда они пришли и куда направляются. Каждый момент отщепляется от предыдущего и последующего, так что дискурсивная учетная запись, которая связывает прошлое с настоящим и будущим, часто невозможна. Многие из этих пациентов, столь же компетентные, сколь они могут казаться таковыми в реальной жизни, часто живут с внутренним переживанием не-знания, как добраться от одного места к другому, как попасть отсюда туда.

Но гораздо худшим последствием для внутренней жизни пациента является то, что разрыв между каждым нынешним и последующим цифровым моментом иногда переживается как брешь, вакуум или даже психическая «смерть самости». Иногда пациент может обнаружить себя рассеянным или «остолбеневшим» или уставившимся в пустоту со стеклянным взглядом; иногда кто-то в комнате может спросить его: «Ты в порядке?».
Таким образом, вместо непрерывного потока жизни, переживаемого в аналоговом состоянии, происходит переживание серии моментов, за которыми следуют небольшие пробелы, дыры или психические смерти, которые держат пациента в состоянии тревоги, неуверенности и недоверия. Пациент не доверяет этой последовательности лабильных, не сфокусированных и разъединенных моментов и не может связать ее в единый нарратив, который может переживаться как пригодная самость или идентичность, которой можно доверять.

На данный момент я определяю травму как ситуацию, в которой определенный внутренний или внешний опыт младенца не может быть адекватно удержан или сконтейнирован средой, и в которой это нарушение не восстановлено. Когда происходит травма, опыт непрерывности радикальным образом разрывается, и ребенок (и даже взрослый) неожиданно отбрасывается исключительно на свои собственные ресурсы для поддерживания жизни. То есть жизнь, которая до этого момента являлась результатом совместных усилий ребенка и его окружения, теперь вдруг становится травматичным одиноким стремлением. Ребенок или взрослый, вынужденный внезапно управлять всем, полагаясь лишь на собственные ресурсы, может либо утонуть, либо поплыть. Также он может выжить и вырасти, отталкиваясь от этих усилий, либо он может вернуться к наиболее примитивным защитам, таким как отрицание, проективная идентификация или диссоциации, что в конечном счете влияет на его тестирование реальности. В любом случае, ребенок преждевременно выбрасывается из Эдема (из состояния субъективности, в котором он был в безопасности, находясь под заботой окружения, которое он мог даже не осознавать) в объективное состояние, где для того, чтобы спасти свою жизнь, он должен стать преждевременно сознательным; часто в рамках этого самосознания присутствуют чувства стыда, вины и унижения. Эти чувства возникают из-за того, что травмированный ребенок или взрослый так часто винит себя за свое затруднительное положение, и он ребенок делает это для того, чтобы избавить взрослого от переживания неудачи и сохранить с ним (взрослым) объектную связь.

В то время, как непрерывное аналоговое состояние, которое я описываю, может переживаться как со-существующее с нормальными колебаниями между субъективностью и объективностью, которые мы все переживаем, цифровое состояние влечет за собой либо пугающе обезличенную (деперсонализованную) объективность, которая полностью отрезает пациента от его собственных чувств, либо же тотальное погружение в субъективность, которая переживается пациентом как будто он тонет в непереносимой травматической боли.

Эти пациенты уязвимы как внешне, так и внутренне. Внешне, ранняя материнская среда не обеспечила их адекватным защитным щитом, чтобы они могли противостоять посягательствам, но внутренне они еще недостаточно присваивали свои влечения, так что они также уязвимы по отношению к своим неконтролируемым инстинктам. Они часто живут в мире, который является непосредственным и конкретным, без чувства прошлого и будущего, и со страхом, что они будут захвачены или проглочены. «Руководство» каждым моментом в каждом взаимодействии – огромная и немедленная задача для них, поскольку это опасная работа по сохранению их самости.

Феноменологически, эти пациенты живут с трещинами в их экспириентальном мире: трещинами между телом и разумом, между эмоциями и символическим словом, между опытом и чувством реальности и между самостью и другим. В то время как в некотором экзистенциальном смысле эти трещины существуют для каждого, эти люди остро переживают эти трещины как отсутствие или пустоту и живут в мире, который не аналоговый, непрерывный и плавно протекающий, но скорее цифровой и переживающийся моментами «включено»/»выключено», в которых реверберирует тревога о смерти самости.

Не существует никакой защиты от флэшбэков травмы, которые изменяют нашу способность различать то, что реально сейчас происходит, от того, что повторно оживляется. У пациента, который чувствует взоры и звуки внедряющихся состояний-самости, часто происходит конструирование массивного, сложного и ригидного пространства всемогущей фантазии. Эти псевдо-бредовые пространства множественно детерминированы и имеют некоторую согласованность, что приводит к некоторой связности самости ценой принесения в жертву консенсуальной реальности. Эти состояния не говорят о психотическом бреде. Именно поэтому Zetzel использует слова «потенциальные способности». Она знала, что ее пациенты не могли начать с полностью развитой способности отличать внутреннее от внешнего; но они могли добиться успеха в терапии, если бы смогли развить эту способность.

Цифровое сознание Баха также можно сравнить с диссоциированными состояниями-самости Бромберга. В теории Бромберга у нас у всех есть множественные состояния-самости, которые организованы вокруг определенных опытов себя-с-другим. Те, кто испытал тяжелую травму, часто застревает в старом травматическом отношенческом паттерне. Оба автора рассуждают над случаями, в которых расстояние между этими опытами-себя является непреодолимым. Для тех, кто застрял в бесконечных цифровых моментах или в одной из ригидных конфигураций я-другой, переходное пространство между этими состояниями является безжизненным, пугающим, пустым вакуумом. Опять же, мы могли бы связать это с непоследовательностью, обнаруженной в нарративах пациентов с дезорганизованной привязанностью. Теория привязанности предполагает, что эти диссоциированные состояния являются частями выраженной ребенком самости, которые не получили со-настроенных откликов и, следовательно, не могли быть интегрированы. Для людей, которые были взращены пугающими воспитателями, не-интеграция состояний становится скорее правилом, нежели исключением.

Когда успокаивание терпит неудачу, ребенок (а позже и взрослый) с легкостью перегружаются внутренними и внешними событиями. Часть мозга, ответственная за интеграцию различных форматов хранения памяти, затапливается до точки, где она больше не может синтезировать информацию, символизировать ее или давать ей временные маркеры – опять-таки, мы вспоминаем об акценте на безвременности в цифровом режиме. Потенциально травматические события в детстве, в сочетании с истощенной, не успокаивающей или даже пугающей отношенческой средой, становятся фактически травматическими событиями.

…психобиологическая реакция младенца на травму состоит из двух отдельных паттернов отклика: гипервозбуждения и диссоциации. На начальной стадии угрозы происходит реакция тревоги или испуга, в которой симпатический компонент нервной системы неожиданно и существенно активируется, что приводит к увеличению сердечных сокращений, кровяного давления и учащению дыхания. Дистресс выражается в плаче и затем в крике...

Но затем формирование реакции на младенческую травму проявляется в диссоциации, в которой ребенок отключается от стимулов внешнего мира и переключается на «внутренний» мир. В разгаре ужаса диссоциация ребенка включает в себя оцепенение, избегание, податливость и суженный аффект (сходные паттерны как у взрослых при ПТСР). Трвматизированные дети выглядят «уставившимися в пространство со стеклянным взглядом». Эта стратегия поведения описывается Tronick и Weinberg:

“Когда попытки младенцев восстановить взаимодействие с заботящимся лицом терпят поражение, младенцы часто теряют постуральный контроль, отдаляются и пытаются самостоятельно достичь успокоения. Это самоустранение носит весьма глубокий характер даже при коротком нарушении взаимного регуляторного процесса и разрыве в интерсубъективности”

Это парасимпатически-доминантное состояние консервации-отдаления происходит стрессовых ситуациях беспомощности и безнадежности, в которых человек становится заторможенным и стремится избегать внимания, чтобы стать «невидимым». Это состояние метаболического отключения является основным регуляторным процессом, используемым на протяжении всей жизни, в котором напряженный индивид пассивно отсоединяется в целях экономии энергии… принимая «позу» симулирования смерти для того, чтобы выжить; пытается заживить раны и восстановить истощенные ресурсы с помощью неподвижности. … Это повышенное парасимпатическое возбуждение, стратегия выживания, позволяет ребенку поддерживать гомеостаз перед лицом внутреннего состояния симпатического гипервозбуждения.
Вынесенный мой комментарий (он же - цитата) из дискуссии с коллегами:

"Клинически мы, как правило, наблюдаем отсутствующую или эмоционально истощенную мать (или отца), которая обращается к ребенку только на основании ее собственных потребностей в комфорте и успокоении. Этот родитель – посредством своего отсутствия или недостатка откликаемости и участливости в отношениях – оставляет ребенка лишенным и де-витализированным; или же полностью затапливает ребенка своими собственными непереносимыми потребностями и аффектами. Мы наблюдаем матерей, которые смотрят на своих детей, но не видят их, которые слушают ребенка, но не могут услышать его, которые трогают ребенка, но лишь по конкретным техническим причинам, например, отнести ребенка в постель, сменить подгузники, или исходя из своих собственных потребностей в успокоении и комфорте.

Когда эти дети становятся взрослыми, более поздний опыт, который объективно кажется удовлетворительным, часто ощущается ими как разочаровывающий, неудовлетворяющий и нереальный. Одной из причин является то, что любой опыт удовлетворения чувствуется инородным и подозревается как дистанцирующий их от знакомого интернализованного депривирующего или отсутствующего объекта. Единственная самость, которая чувствуется реальной – самость, которая была экспериентально отштампована через первые годы боли – самость, которая идентифицируется с пустотой и тоской по отсутствующей матери.

Есть много возможных способов концептуализации ситуации, в которой эти пациенты обнаруживают себя, и каждая точка зрения приносит определенные инсайты. Например, они часто рассматриваются как имеющие неадекватно или дефективно интернализовавшие первичный объект или как имеющие потерянный первичный объект, который они изо всех сил пытаются повторно найти. Эта точка зрения в общем предполагает нахождение или повторное нахождение объекта и его отношения к самости в переносе и указывает на развитийные или защитные препятствия в этом процессе...

... Это – пациенты, которые, кажется, имели первичный объект, который не мог участвовать в отношениях и откликаться на потребности младенца с самого начала, на контрасте с "мертвой матерью" Грина (2001), которая на начальном этапе была достаточно связанна с младенцем и эмоционально доступна, но впоследствии потеряна. Словами Винникотта (1965), «этиология болезни этих пациентов возвращает нас обратно во время абсолютной зависимости и включает в себя искажения, произошедшие на данном этапе развития».

...

Если эти пациенты в состоянии рассказать нарратив своей истории, или таковой развивается путем реконструкции, это часто история развития одинокого и преждевременно развитого Эго по типу «мудрого ребенка» (Ferenczi, 1949). Ползунок, сталкиваясь с нестабильной и непредсказуемой средой, вынужден расти преждевременно и становиться маленьким психиатром, чтобы управлять «сумасшедшими» взрослыми в своей среде. Это – дети, которые склонны рано говорить, рисовать картины, которые являются очень продвинутыми для их возраста, и которые поражают своей способностью общаться со взрослыми, которых они могут предпочитать вместо своих сверстников. Они могут хорошо учиться в школе, быть творческими и яркими. Но такое развитие может преждевременно принуждать их к само-объективности и само-рефлексивности, минуя детский период обитания в их собственной субъективности и обучения овладению своими собственными чувствами, будучи под защитой среды. Этот тип развития скороспелого Эго часто ассоциируется с ложностью самостью (Винникотт, 1965) и более поздними чувствами нереальности, деперсонализации и бессмысленности (Auerbach & Blatt, 1996; Bach, 1994; Ferenczi, 1949).
Если, как это бывает чаще, они не в состоянии рассказать непрерывную историю своей жизни и имеют о ней лишь фрагментарное представление; или, как это иногда случается, могут иметь некий непрерывный нарратив, но чувствуют, будто они услышали об этом от кого-то другого, будто они не проживали это сами, тогда нарратив будет собираться по кусочкам и заполняться через реконструкцию и повторное переживание в переносе на протяжении курса анализа.

Такие пациенты выносили посягательства очень рано и травматическим способом. Это посягательство (ранний опыт требований и ожиданий со стороны другого и использование ребенка, чтобы удовлетворить свои потребности) травматично, потому что оно затмевает способность ребенка познавать свой собственный опыт. В этих случаях ребенок совершает ужасный, невозможный выбор познания опыта другого ценой своего собственного, чтобы поддерживать связь с другим.

У нас сложилось впечатление, что матери этих пациентов были либо «не там», либо иногда подавляюще присутствующими, но всегда облаченные в свой нарциссический мир и недоступные для использования со стороны ребенка. Наши пациенты неоднократно характеризовали атмосферу диады в таких словах, как: «Она была там, но не там», «Не существовало места для меня», «Она была отсутствующей в своем присутствии». Ребенок обычно переживает это отсутствие через туман таких болезненных аффектов, как тоска, гнев и стыд. Эта отсутствующая/присутствующая мать становится знакомым и привычным «безопасным» раем, то есть ребенок отпечатывается или создается первичной связью с болезненной отсутствующей фигурой. Вместо того, чтобы сформировать приносящую удовольствие привязанность к матери, которая чувствуется живой и присутствующей, ребенок создает болезненную привязанность к образу или ауре отсутствующей матери. Таким образом, в дальнейшей жизни доставляющая удовольствие и витальная связь становится аверсивной (воспринимающейся как вредная, вызывающей неприязнь или отвращение – А.Л.), поскольку удовольствие переживается как потеря привычного «безопасного рая» болезненной и отсутствующей или иногда подавляюще присутствующей матери."

Bach S., Grossmark C., Kandall E.
"The Emtry Self and the Perils of Attachment" ("Пустая самость и опасности привязанности")
Написали совместно с коллегой Этель Голланд ethel_h небольшую статью.


Есть клиенты, чья связь с миром, другими людьми и самими собой подобна тонкой нити, которая может обрываться при малейшем натяжении. Себя они чувствуют не вполне живыми и/или не вполне воплотившимися в собственной телесности. Они говорят, что на месте их прошлого — при сохранности памяти о произошедшем – эмоциональная пустота. Личная история словно утекает сквозь пальцы, воспринимается как нечто узнанное со стороны, нежели прожитое на собственном опыте. Недавние события скоропостижно блекнут, теряют свои краски, угасают связанные с ними переживания, оставляя за собой лишь призрак, в отношении которого все труднее понять, а мое ли это прошлое, а происходило ли это вообще, возможно, мне это просто приснилось.Такие люди словно не могут ухватиться за то, что произошло вчера, и не могут опереться на собственный опыт. Психика не удерживает опыт жизни в едином и связном нарративе.

С клинической точки зрения подобные переживания проявляются как хронические депрессивные состояния с выраженными дереализационными и деперсонализационными жалобами. Это значит, что и собственное "я" и мир вокруг ощущаются словно через мутную пленку, недостижимые и ненастоящие. Все как будто бы немного искусственное, фальшивое. Собственные же чувства словно заморожены, анестезированы. Описанное состояние переживается как болезненно-чужеродное, тягостное. В наиболее тяжелых случаях возникает так называемое "болезненное психическое бесчувствие": мучительное субъективное ощущение равнодушия. В таких состояниях люди даже стремятся к переживанию боли, потому что субъективно она является более переносимой, чем ощущение самого себя неживым конструктом.

Впрочем, настолько остро подобная психическая анестезия проявляется довольно редко; обычно же это стертые, размазанные состояния, которые облегчаются при медикаментозном лечении, но не проходят полностью. Они вроде бы позволяют жить, но не дают соприкоснуться ни с болью, ни с радостью – собственная аффективность изолируется из сферы сознательного опыта.

При таких стертых дереализационно-деперсонализационных проявлениях совершенно особым образом складываются отношения со временем. В субъективном восприятии время перестает быть непрерывным потоком, словно бы оно создается не непрерывным движением часовой стрелки, а дискретными цифрами на часах.

Опираясь на эту метафору, Sheldom Bach называет состояния непрерывного времени — аналоговым, а дискретное, рассыпающееся ощущение времени — цифровым. Люди, в нормальном аналоговом состоянии, с его слов, переживают непрерывность своей жизни, потому что в любой заданный момент имеют имплицитное чувственное знание, откуда они пришли и куда собираются двигаться (так же как на аналоговых часах можно увидеть тот час, от которого часовая стрелка направляется далее, и час, в сторону которого она движется, ровно как и ее местоположение в настоящий момент). Настоящее словно бы пронизывается прошлым и будущим, связано с ними как пуповиной — ощущением непрерывности собственного опыта.

При дискретном, цифровом переживании времени, оно предстает как последовательность разобщенных моментов, каждый из которых словно бы не в силах связаться с последующим и предыдущим, отщеплен от них. Разрывы между этими моментами могут переживаться как брешь, вакуум, своеобразные зависания-застывания, психическая смерть самости. Внешне это может проявляться в как будто бы внезапно и беспричинно пронзающей растерянности, забывчивости и пр., когда словно бы теряется последовательность даже самых простых действий.

Подобные бреши и ощущение пустоты пронизывают практически любой психический материал, о котором можно было бы рефлексировать и вербализовать. Он представляется рассыпанными отдельными бусинами опыта, которые невозможно связать в единую нить. Это распадающееся ощущение собственной жизни требует постоянного контроля и сознательных усилий для удержания связности самости. Внутренняя жизнь такого человека пропитана недоверием к собственным переживаниям, их лабильностью и трудностью фокусировки на них. Все это не позволяет опираться на собственный опыт. Порой выпадение в такую брешь переживается словно погасшая жизнь и смертеподобное состояние, анабиоз, кома, обесточенность.

Это не просто разрывы в связности, которые возникают от того, что расщепление дробит целостность нарратива личности, фрагментируя его на изолированные куски. Это незаполненные пустоты, пласты аффективного опыта, который никогда не был размещен в отношениях, не был увиден, распознан и освоен и потому — остался невыразимым в принципе, и ощущается либо как враждебные, чужеродные куски "не я", прорывающиеся в виде разнообразной симптоматики наружу (тревога, панические атаки, различные психотические переживания и пр.), либо — не ощутим вовсе, вернее, ощутим лишь как дыра и пустота, и остекленевшее время, увязшее в настоящем и лишенное связи с прошлым и будущим.

Стоит отметить, что подобные диссоциированные (и поэтому переживаемые как чужеродные и враждебные) фрагменты самости есть у каждого из нас. Это аффективно заряженные пласты раннего опыта, который никогда не был размещен и освоен в поле отношений с людьми (например, не был распознан и урегулирован родителями, что оставляло младенца наедине с затапливающим аффектом и необходимостью справляться с ним своими собственными ресурсами, которых у него на тот момент было недостаточно). Если эти куски непереваренного опыта незначительны, то психика справляется с тем, чтобы поддерживать переживание цельности, связности и непрерывности самости.

При наличии больших разрывов в субъективном опыте, самость оказывается пронизана угрозой распада и психической смерти. Чем масштабнее эти разрывы, тем более уязвим будет человек перед внезапной актуализацией фрагментов диссоциированного аффективного опыта, и тем более мощные деперсонализационные и дереализационные защиты, направленные на снижение общей чувствительности, будут необходимы для того, чтобы обеспечить нормальное функционирование. В наиболее тяжелых случаях это приводит к полному избеганию инициативы, изменений и уничтожению собственного будущего. Человек капсулируется во внутренней крепости, которая защищает его от повторного переживания непереносимых состояний, но одновременно превращается в тюремную клетку, изолирующую его от жизни. Парадоксальным образом, работа этих защит приводит к тому самому переживанию психической смерти, от которого они и призваны защищать.

Прорыв диссоциированных фрагментов самости переживается как затапливание непереносимым недифференцированным аффектом, атака неведомых призраков, у которых нет ни имени, ни формы – все это в экстремальных случаях приводит к транзиторным психотическим переживаниям. Либо же, если ресурса у психики больше и/или пласты диссоцированного травматического опыта не столь значительны, то самость удерживается от переживания распада. Но и в этом случае подобные аффективные вторжения выдергивают человека из ткани повседневности, из контекста событий вокруг. Динамический фильм прерывается увязанием в статическом, навязчиво внедряющемся кадре. Этот кадр на какое-то время подменяет собой фильм, человек застревает в переживаниях, не связанных с актуальным моментом.

Такие клиенты нередко сообщают о страхе потери контроля. Перспектива ослабления системы защит вызывает животный ужас и фантазии о схождении с ума, совершении пугающих поступков, потере себя, падении в бездну, распаде на кусочки. Соответственно, такой человек оказывается заключенным между дерелизационно-деперсонализационными защитами (которые призваны через тотальное застывание всех психических процессов сохранить ощущение "я") и прорывами через эти защиты затапливающих аффектов (ставящих под угрозу само существование самости).

Ранний травматический опыт бывает настолько непереносим, что не может быть удержан в рамках связного, цельного и непрерывного переживания самости. В таких случаях диссоциация является единственным средством сохранить себя в невыносимых условиях. В дальнейшем психика человека делает все возможное, чтобы не помнить этой непереносимой боли, но эта боль помнит его. Она прорывается беспокоящими сквозняками, отголосками пугающего опыта. Из-за того, что психика однажды решила "забыть" про то, о чем невозможно помнить, подобные сквозняки остаются лишь непонятными беспокоящими симптомами, не имеющими ни имени, ни истории. Это пугающее неопределенное нечто является зовом древней и позабытой, "детской", части самости, которая ищет выхода на свет, жаждет получить голос. Внутри есть что-то, что хочет быть прожитым. Но пережить это невозможно. Текущая психическая организация таких людей не способна впустить в себя этот опыт, переварить и ассимилировать его. Более того, структура их личности формировалась с целью НЕ переживать этот опыт.

Человек вынужден прятать себя от себя. Делать части себя не-собой, лишать их существования, анестезировать пласты своего "я". Таким образом, внутри разворачивается тот же процесс, который когда-то происходил в ранних отношениях с родителем. То, что когда-то было не распознано значимыми другими, не может прорваться в существование во внутрипсихическом пространстве. "Внешнее" выживание в невыносимых условиях преобразуется во "внутреннюю" оккупацию психики невидимыми врагами. Травма образует замкнутый круг, в котором повторяет сама себя.

Для работы с этими состояниями необходимо, чтобы терапевт сумел увидеть то, что когда-то не было увидено, что существует в заточенном и захороненном виде. В виде симптома, отрезанного от личности, лишенного связи с "я". А затем предоставить клиенту возможность интегрировать эти переживания. Это становится возможным, когда терапевту совместно с клиентом удается создать пространство, которое станет для диссоциированных аспектов самости тем отношенческим домом, которого у них никогда не было, а клиент, опираясь на это, позволит выплыть на поверхность психики невыносимым переживаниям, выпустить их из заключения. Этот путь может занять долгие годы, а порой и десятилетия. Время нужно на постепенное наращивание внутрипсихического ресурса и контейнирующих емкостей терапевтических отношений, чтобы клиент мог позволить этому раскрытию произойти и суметь его выдержать. Субъективно это может восприниматься как шаг в смерть, через которую надо пройти, чтобы суметь родиться заново.

Голланд Этель, Левчук Александр
2017 год
По ходу публикации конспектов переведенных мной работ Кохута я буду выкладывать отрывки из книги A. Siegel, посвященной творческому наследию его наставника.
Нижеизложенный конспект охватывает период до "Анализа самости" (первой из трех книг Кохута).
Читать его имеет смысл после знакомства с этим, этим и этим.

КонспектCollapse )

Ссылка на источник:
Siegel A. Heinz Kohut and the Psychology of the Self. Routledge. 1996
Приобрести можно здесь.
Последняя из трех наиболее значимых, на мой взгляд, статей раннего Кохута, написанная в 1968 году.
С первой можно ознакомиться здесь, со второй - здесь.

Как я упоминал ранее, данная работа уже была переведена на русский язык (Антология современного психоанализа. Т. 1 (под ред. А.В. Россохина). — М.: издательство «Институт психологии РАН», 2000. — С. 409-429).  Я обнаружил этот перевод тогда, когда наполовину доделал черновой вариант своего (мои дилетантские размышления о разнице в переводах профессиональной литературы можно почитать здесь).

Так как в последний период по разным причинам у меня не так много свободного времени на интернет, то я решил остановиться на половине пути: использовать конспект своего перевода (первая часть) и конспект перевода Е.В. Смирновой из указанного выше источника (вторая часть) с внесением минимальных поправок (чтобы придать текстам некоторое стилистическое и терминологическое единство).

Итак,
Heinz Kohut. The Psychoanalytic Treatment of Narcissistic Personality Disorders. Part 1
Heinz Kohut. The Psychoanalytic Treatment of Narcissistic Personality Disorders. Part 2

Использованная литература:
Антология современного психоанализа. Т. 1 (под ред. А.В. Россохина). — М.: издательство «Институт психологии РАН», 2000. — С. 409-429.
Kohut H. (Author), Ornstein P. (Editor). The Search for the Self: Selected Writings of Heinz Kohut 1950-1978. Book 1: Karnac Books; Reprint edition, 2011, pp. 477-509.
Доделав наполовину свой доморощенный конспект-перевод одной из работ Кохута, я случайно обнаружил, что она много лет назад уже была опубликована на русском языке. Переведенный специалистом вариант входил в сборник статей; все тексты, вошедшие в книгу, прошли через редакцию известного психоаналитика.

Я немного взгрустнул, что зря потратил несколько дней, ведь можно было ознакомиться с уже готовым вариантом и двинуться дальше, читая в хронологическом порядке остальные англоязычные тексты указанного автора. Но когда я погрузился в чужой перевод, то тут же столкнулся с ощущением, которое лучше всего описать как "что-то не то", как будто я одновременно читаю и тот, и не тот текст.

Сейчас необходимо сделать небольшое отступление о том, как перевожу я.
Учитывая, что я совсем не лингвист и не переводчик, знаю лишь основы английской грамматики и обладаю скудным словарным запасом (и все никак не начну заниматься с преподавателем), то на каждый абзац сложно сформулированного текста с новыми словами иногда уходит по десять-пятнадцать минут. Все это происходит "со скоростью черепахи", приходится постоянно узнавать какое-то новое слово, лезть в толковый словарь, изучать те значения, которыми оно обладает для англоязычного населения, потом, исходя из психоаналитического контекста, выбирать наиболее подходящее (значение), при этом учитывать уже сложившуюся терминологическую традицию в отечественных переводах и т.д.
Все это сопровождается работой с двумя англо-русскими электронными переводчиками, а также толковым словарем английского языка. Собственно в таком "дотошном" формате я стал переводить совсем недавно (летние переводы были сделаны исключительно для себя, в то время я особо не заморачивался). Это произошло после того, когда я увидел, что мои заметки интересны и полезны кому-то еще, и это повысило для меня уровень ответственности за продленную работу.

Понятно, что после такого погружения авторский текст становится в какой-то смысле родным, словно он отчасти и твой (про принципиально иной уровень усвоения содержания, я думаю, можно даже не упоминать).

А теперь вернемся к переведенной статье.
Думаю, даже на примере одного предложения можно будет понять весь масштаб разницы переводов различными людьми (причем - в силу отсутствия образования в этой сфере - у меня нет уверенности, чей перевод ближе к истине, пока я понимаю лишь то, что ряд моментов я перевожу совершенно иначе).

"...the child's original narcissistic balance, the perfection of his primary narcissism, is disturbed by the unavoidable shortcomings of maternal care, but that the child attempts to save the original experience of perfection by assigning it, on the one hand, to a grandiose and exhibitionistic image of the self: the grandiose self, and, on the other hand, to an admired you: the idealized parent imago."

Остановимся лишь на паре моментов.
1) "The original experience of perfection" - переводится как "первоначальный совершенный опыт". Хотя в тексте говорится не о том, какой опыт, а опыт чего.
То есть речь идет не о "совершенном опыте", а об "опыте совершенства" (того самого всемогущества, грандиозности, о которой пишет Кохут).

2) "An admired you" - переводится как "Восхищенный «Ты»". Восхищенный ты - это когда ты кем-то восхищаешься, а не тобой восхищаются (а в тексте-то как раз все наоборот!).
В статье идет речь об одной из форм перераспределения исходного нарциссизма (одна - это грандиозная самость, а другая - вызывающий восхищение "Ты", а не восхищенный).

Можно продолжить копаться в предложении (и различиях), но проще сразу сравнить два готовых варианта:

A (книга). "...первоначальное нарциссическое равновесие ребенка (высшая форма его первичного нарциссизма) нарушается в результате неизбежного недостатка материнской заботы, однако ребенок пытается сохранить этот первоначальный совершенный опыт, с одной стороны, в виде грандиозного эксгибиционистского имаго Самости, грандиозной Самости; а с другой стороны — в виде восхищенного «ты», то есть идеализированного имаго родителей."

Б (мой). "...неизбежные неудачи в материнской заботе нарушают исходный нарциссический баланс ребенка (совершенство его первичного нарциссизма). Однако ребенок пытается сохранить первоначальный опыт совершенства, перенаправляя его, с одной стороны, в грандиозный и эксгибиционистский образ себя (грандиозная самость) и, с другой стороны, в вызывающего восхищение "Ты" (идеализированный родительский образ).

А теперь, заняв позицию наблюдателя, я совершенно справедливо могу задать ряд вопросов уже себе.

1) Почему "shortcomings of maternal care" ты перевел не как "недостатки" материнской заботы, а как "неудачи" в материнской заботе?
2) Почему "the perfection of his primary narcissism" ты перевел как "совершенство" его первичного нарциссизма, а не как, например, специалисты издательства - "высшая форма" его первичного нарциссизма?
3) Почему "image of the self: the grandiose self" = образ себя (грандиозная самость) - почему одно и то же слово ты в двух разных словосочетаниях переводишь по-разному?
4) Почему "imago" не оставляешь "имаго"?
И т.д. и т.п.

На все это у меня есть ответы, но это ответы дилетанта, в духе "мне кажется, учитывая психоаналитический понятийный аппарат, так будет точнее, либо, в другом примере, мне кажется, что - при полном сохранении смысла - такой синоним, такая переформулировка звучит благозвучнее, выглядит читабельней". То есть, учитывая мой уровень подготовки в этой области знаний, от "мне кажется" мне никуда не деться :)
При этом я заметил, что в книге встречаются замечательные формулировки, по сравнению с которыми мои аналогичные звучат коряво и неудобно для чтения.

К чему я вообще все это веду?

К тому, что перевод, на мой взгляд, - это всегда искажение. В большей или меньшей степени.
И одна итальянская поговорка весьма точно отражает эту особенность: "Traduttore, traditore".
Дословно она переводится как "Переводчик, предатель" (мол, переводить значит предавать).
И нет, я не знаю итальянского, я недавно прочитал переведенную статью с таким названием :)

Мне кажется, что единственный способ хоть как-то минимизировать указанные риски при переводе - это хорошо знать язык и глубоко разбираться в предмете (в идеале - любить его, тогда будешь с двойной порцией инвестироваться в процесс перевода и его качество).


Мне тут к слову вспомнился отрывочек из моей любимой Донны Орэндж (это чтобы разбавить занудство данного поста):
"Мое сотрудничество и дружба с европейскими коллегами сильно на меня повлияли, благодаря ним я окончательно вернулась к изучению языков. В 1997-м году я стала серьезно изучать немецкий, а затем в 2001-м - итальянский. Как вы, наверное, можете себе представить, изучение языков в 50 с большим хвостом лет не является легкой задачей, и вряд ли ко мне уже придет то свободное владение, которого могли бы достичь молодые люди Тем не менее, на данном этапе жизни, возможно, из-за приложенных усилий я вдруг осознала, что не понимаю то, что, казалось, понимала до этого.
Сейчас я осознаю, что язык - это в большей или меньшей степени непереводимый мир жизненного опыта, культуры, литературы, музыки и жестов.
Когда одной из моих преподавателей итальянского студенты задавали вопрос: "Как бы Вы сказали это ... на итальянском?", она часто отвечала: "Никак. Итальянец бы так не сказал."
Затем она объясняла, что итальянец мог бы сказать в такой ситуации.
"
(Donna M. Orange - Intersubjective Systems Theory: A Fallibilist’s Journey, 2009)


Наверное, все замечали, что если погружаться в работы того или иного автора достаточно глубоко, то можно получить от этого не только ценную информацию, но и проникнуть в его образ мышления, открыв тем самым новые грани в наших собственных познавательных способностях, можно также обогатить себя полезной идентификацией, модифицирующей загашник нашего "терапевтического Эго" и так далее. Поэтому по возможности лучше стараться читать важные работы в оригинале (без лишних помех). Сейчас есть много вспомогательных средств, которые позволяют облегчить этот непростой процесс. К тому же - при любви к своей профессии - это может стать весьма увлекательным делом. Лично моя внутренняя обезьянка в таких ситуациях часто чувствует себя бороздящей неведомые космические просторы, совершающей свои маленькие волнительные открытия "на одного", которые пока, к сожалению, недоступны без этих межпланетных перелетов.


P.S. хочу выразить благодарность своему первому и дорогому мне супервизору, благодаря которой я смог "взять" эту казавшуюся недостижимой вершину - начать читать профессиональную литературу на английском (помню, это была "Psychoanalytic Case Formulation" МакВильямс, на которую у меня ушло полтора месяца (!) ежедневнего чтения по несколько часов; в самом начале на одну страницу уходило около часа).
Вторая из трех наиболее значимых ранних работ Кохута:

1) "The Function of the Analyst in the Therapeutic Process" by Samuel D. Lipton. Discussion by Heinz Kohut. 1951 (перевод - здесь)
2) Forms and Transformations of Narcissism. 1966
3) The Psychoanalytic Treatment of Narcissistic Personality Disorders. 1968 (В процессе работы я обнаружил, что большая часть ее содержания изложена в опубликованной в РФ книге "Анализ самости" ("Когито-Центр", 2003), поэтому сейчас размышляю, стоит ли тратить неделю на статью ради пары "эксклюзивных" мыслей, которые не содержатся в книге)

В данной работе Кохут представляет нам свое оригинальное понимание феномена нарциссизма. Прежде всего стоит отметить, что для него нарциссизм и объектное отношение это не две стадии развития в распределении либидо (от более инфантильной, когда либидо направлено на самого себя, к более "зрелой" - по направлению к Другим).
Действительно, в ходе психического развития объектное отношение "рождается" из состояния первичного нарциссизма, но последний после этого никуда не исчезает. Он остается отдельной психической магистралью на протяжении всей человеческой жизни, проходит через собственные стадии развития, дифференцируется в различных формы, претерпевает трансформации. Сам по себе он не является чем-то патологическим, более того, он несет в себе большую адаптационную ценность.

В первой части Кохут описывает две формы в которые дифференцируется первичный нарциссизм:
- нарциссическая самость (термин, который в дальнейших работах будет заменен на грандиозную самость)
- идеализированный родительский образ.
Во второй части он анализирует связь между нарциссизмом и такими "приобретениями Эго", как креативность, способность к эмпатии, способность выдерживать непостоянство, чувство юмора и мудрость.

Кохут пишет очень сложным языком, эту работу будет трудно понять тем, кто не владеет понятийным аппаратом теории влечений.

После трех статей будут опубликованы отрывки из книги Аллена Сигела "Heinz Kohut and the Psychology of the Self", в которой он комментирует работы своего наставника, а также часть переписки Кохута в те годы, что, я надеюсь, позволит раскрыть его ранние идеи в полной мере.

Итак, конспекты:
Heinz Kohut. Forms and Transformations of Narcissism. Part 1
Heinz Kohut. Forms and Transformations of Narcissism. Part 2

Profile

lev_chuk
Александр Левчук

Latest Month

March 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com