?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

T h e   W h y   o f   R e a s o n s
(вопросы о причинах)

Пытаясь объяснить, почему теория интерсубъективных систем стала моим психоанализом, я не предоставлю вам набор каких-то неопровержимых и бесспорных доказательств.
Скорее, я постараюсь показать, что моя нынешняя психоаналитическая позиция является естественным развитием моих наиболее основополагающих убеждений.
Некоторые из этих убеждений сформировались как отрицание того, что мне навязывали, но я буду пытаться изложить эти идеи в положительной формулировке.
Необходимо также осознавать взаимозависимость этих идей - они могут образовывать "сеть веры" (Quine, 1978) и ограничивать нас своим замкнутым кругом.

(1) Мне (как и всем известным мне реляционным теоретикам) кажется бесспорным, что личный опыт обретает форму, сохраняет ее и может видоизмениться исключительно в реляционных контекстах.
То, что мы называем опытом, никогда не может являться таковым без его явной или неявной интерпретации со стороны окружения.

Я стала собой - с характерными для меня способами мышления, переживания, верования и жизни с другими - только в рамках целого комплекса параллельных и, одновременно, частично перекрывающих друг друга систем: воспитатель-младенец, семья, культура, религия, западный мир (Husserl, 1936/1970; Merleau-Ponty, 1945/1962) и так далее.
Как я переживаю саму себя и инаковость других - зависит от этих систем.

В любую реляционную ситуацию я неизбежно привношу организацию своего опыта (целый диапазон ожиданий, эмоциональных убеждений и способов, с помощью которых я готова откликаться и реагировать).
Этот диапазон может быть более узким или широким - в зависимости от всей моей жизненной истории в реляционных контекстах и от возможностей терапевтической трансформации, которые были для меня доступны по настоящий момент.
В зависимости от особенностей интерсубъективной ситуации с большей или меньшей интенсивностью будут пробуждаться специфические грани моего организованного опыта.

Я привношу лишь устойчивый набор своих возможностей и наклонностей, которые находились в неактуализированном состоянии, пока я не встретила вас.
Что бы я ни испытывала в ситуации с вами, это - не что-то внутри меня.
Это, скорее, след от моего соучастие в мире, в котором мы обитаем вместе.
Левинас (1969) сказал бы, что я становлюсь собой только в отклике на лицо другого.

(2) Весь опыт - интерпретативный и, следовательно, ограниченный позицией интерпретатора.
Это означает, что как один человек, так и целая группа людей обладает лишь частичным, ограниченным взглядом на любое явление.
Наши горизонты возможностей для переживания ограничены - как пространственно, так и временно.

У меня нет авторитета, как у какого-нибудь всевидящего ока, чтобы однозначно заявлять, что пациент сейчас проецирует.
Или что я знаю некие закономерности, по которым здесь все происходит.
Даже взгляды целых сообществ - будь то эго-психология или теория систем, классический фрейдизм, сэлф-психология или кляйнианство - могут обеспечить лишь частичный доступ к сложным системам.
Наша единственная возможность - совместно стремиться к пониманию (всегда временному).

(3) Любом опыту присущ временный характер.
Это означает, что, несмотря на наши стремления к надежности, стабильности и уверенности, развитие и изменения так же важны, как и сами переживания.
В психоаналитической ситуации, например, взаимно регулируемый опыт может образовывать нестабильные (и даже загруженные из прошлого) системы.
Они всегда самостоятельно организуют и преобразовывают сами себя, этот процесс постоянен, хотя и неравномерен.

К такому пониманию меня привели мои философские исследования, начинания в сэлф-психологии, а также знакомство с новаторскими изысканиями исследователей раннего развития (Sander, 1982; Fogel, 1993; Thelen & Smith, 1994; Beebe & Lachmann, 2002).
Здесь я нахожусь немного в стороне от тех реляционных теорий, которые не отдают должное вопросам развития, столь важным в психоанализе.
Я считаю, что мышление, учитывающее аспекты развития, вовсе не требует линейной стадийной теории и ее не обязательно инфантилизировать.
Оно просто отказывается от атомизма в ключевом моменте.
Вместо мышления, насквозь пронизанного идеей развития, мы можем охватывать локальную временную ситуацию - сгущение личного пространства-времени.
И рассматривать эту ситуацию в качестве совокупности смыслов, которые самостоятельно появляются и изменяют сами себя.

(4) Человеческое бытие - это воплощенный дух (Merleau-Ponty, 1945/1962).
Как я часто говорю пациентам и самой себе, есть только один такой я.
Не мой картезианский ум выводит мое тело на улицу, чтобы поездить на велосипеде, скорее, это я выхожу покататься.
Меня побуждают на это не какие-то определенные мозговые процессы, даже если нейро-ученые (а не только их мозговые процессы) способны объяснить, почему я в состоянии сделать это.
(Это, кстати говоря, не претензия на первенство личностной активности (personal agency). Как феноменолог, я верю, что активность - это одна из важных форм личного и межличностного опыта, но восприимчивость и чувствительность могут оказаться еще более основополагающими).
Да, человеческое существование может быть описано как в более психологизированном, так и в более физиологизированном ключе.
И теория систем поощряет включенность в описание, но при этом противостоит редукционизму в любых его проявлениях (Orange, 2003a).

(5) Учитывая мои взгляды, которые я когда-то обозначила как перспективный реализм (Orange, 1995), сознание и бессознательное для меня - качества личного и межличностного опыта, зависящие преимущественно от реляционных условий (Stolorow et al., 2002).
Таким образом, сознание и бессознательное - не отдельные местоположения (локации).
Они не разделяют наш опыт (и сами не разделены в нем).
Часто это вопрос из разряда "более или менее".
Порой, в зависимости от множества аспектов конкретного контекста, я могу вам рассказать какие-то вещи о себе, пациентах, близких мне людях, которые, как мне кажется, я просто не знаю в другое время.
Даже фрейдовское динамическое бессознательное было доступно лишь в пределах психоаналитической беседы.
Сама концепция "проработки" - это один из нескольких моментов, указывающих на неполноценность дихотомии сознание-бессознательное.
В свою очередь, реляционная теория и теория систем говорят нам о том, что и сознание, и бессознательное - это подвижные и переключаемые свойства реляционных процессов, а не изолированных психик или даже "ментализаций" (Fonagy, 2001).

(6) Я верю в уникальность и неповторимость каждого человеческого бытия и тщательно отграничиваю эти взгляды от асоциальной концепции, которую мы с коллегами называем "Картезианский изолированный разум".
В каждой жизни существует бесконечно огромная комбинация явных и неявных реляционных микро- и макрособытий.
Из этих мирриад каждый человек непрерывно самоорганизуется в личность, которая никогда не может быть сведена к какой-либо формуле или категории.
Как я уже говорила ранее (Orange, 2001), я обитаю в своем мире опыта, как и он обитает во мне.
Большинство чудесного, странного, трудного как в жизни, так и, например, в искусстве проистекает из этой всегда-возникающей индивидуальности-самости (когда это мое) и инаковости (когда это твое).
Утверждать, что индивиды уникальны и могут познать себя через разновидность близкого, интимного, знакомства или Selbstvertrautheit (интимное, беспредметное знакомство с самим собой - А.Л.) (Frank, 1991) - это не возврат к монизму "Картезианского изолированного разума".

(7) Фаллибилистичное отношение едва держится за теорию и предостерегает нас никогда не быть слишком уверенными - так оно защищает нас от теоретической и клинической ригидности.
Джордж Атвуд часто предостерегал меня, что если делать из фаллибилизма догму, придерживаться его "до самых низов" станет невозможно, потому что в этом случае он сам окажется поставленным под сомнение.
Как особое отношение, фаллибилизм помогает нам оставаться скромными, непретенциозными и готовыми учиться.


Для меня очевидно, что теория интерсубъективных систем не только вмещает в себя мои философские убеждения, описанные выше, но и выражает их психоаналитически (особенно когда эта теория понимается как особого рода интеллектуальная и клиническая чувствительность).
В ее фокусе - реляционное поле, состоящее из двух или более уникальных и неповторимых субъективными миров человеческого опыта.
Родитель и ребенок, пациент и аналитик, сотрудник и менеджер, возлюбленные - все они образуют органические-психологические системы, и индивид никогда не может быть понят вне их.

В конечном счете, психоанализ интерсубъективных систем подходит мне потому, что включает в себя все то, что я больше всего ценю в других психоаналитических теориях, и не обязывает меня принимать те аспекты, которые для меня неприемлемы.
Вот очень краткое изложение.

Во фрейдовском анализе я ценю поиск смысла как средство исцеления беспокойной жизни.
Теории объектных отношений я обязана за ее признание чрезвычайной важности нашей связанности с другими людьми в формировании личного опыта и за такие концепты как поддерживающее окружение и переходный опыт.
Сэлф-психологии я благодарна за клиническую чувствительность. За то эмпатическое понимание и мышление, связанное с развитием (developmental thinking), которые являются ядром ее теории лечебной эффективности и клинического процесса.
Американская реляционная теория показала мне (Стивен Митчел на протяжении года был моим учителем в психоаналитической подготовке), что взаимное соучастие в психоаналитическом процессе абсолютно неизбежно, и научила меня ценить и принимать эту взаимность, будучи живя в этической асимметрии (Levinas, 1981; Aron, 1996).
Чувствительность интерсубъективных систем способна объять все эти находки.

В то же самое время мое системное мышление позволяет мне устранить различные аспекты психоаналитических теорий и практики, которые являются для меня наиболее проблематичными.
Например, я отвергаю редукционизм любой природы.
В первую очередь это касается чрезмерно упрощенных теорий человеческой мотивации, например, инстинктивных теорий, нейропсихоанализа и всех авторитарных форм лечения, основывающихся на редукционизме.
Я отказываюсь от таких овеществлений (материализаций) как "самость", "эго", "репрезентация", "психика другого" или "плохой объект", но при этом не отказываюсь от самих переживаний, которые эти идеи конкретизируют.

Иногда может показаться, что теория интерсубъективных систем совершает противоположную ошибку - является чрезмерно абстрактной и философской.
Но тут я вспоминаю слова, приписываемые Уильяму Джеймсу, Джону Дьюи, Курту Левину, Джеймсу Клерку Максвеллу и другим: "Нет ничего более практичного, чем хорошая теория"

Мне кажется, что теория интерсубъективных систем позволяет мне неустанно стремиться к диалогической форме эмпатического понимания пациента.
Она помогает признать и исследовать наше взаимное соучастие в психологическое поле, которое мы развиваем вместе и, таким образом, создаем то, что я называю "вторым шансом в развитии", для людей, чьи жизни на их заре были разрушены и наводнены ужасом, что привело к агрессивным и/или пассивным формам самозащиты.
Мне позволено стать свидетелем их ужаса и борьбы и поддерживать их зарождающуюся надежду.
Это приводит меня к моему третьему "почему?", прагматическому и этическому "почему?" (the pragmatic and ethical why).


T h e   W h y   o f   P r a c t i c e
(вопросы практики)

Теория интерсубъективных систем, прежде всего, проистекает из опыта моей ежедневной клинической работы и супервизии.
Рассуждая о клинических моментах, часто бывает трудно не затронуть или не дискредитировать клиницистов, которую думают и практикуют иначе.
Наверное, у каждого аналитика (да и психотерапевта любой другой школы) найдутся истории о пациентах, которых не вылечили, а то и сделали хуже клиницисты, которые мыслили по-другому. И таким пациентам помог бы другой подход.

Я вспоминаю, когда мои пациенты рассказывали мне о своем прошлом лечении.
Это был опыт, образованный пересечением, как минимум, трех субъективных миров - мира пациента, предыдущего терапевта и моего (такие истории влияют на меня).
И я также знаю, что когда я читаю или слушаю, как психоаналитики описывают свою работу, я представляю себя в качестве их пациента и, таким образом, создаю еще одну виртуальную интерсубъективную систему.
Признавая, что клинический стиль варьируется вместе со специалистом, я попыталась развить теорию и чувствительность до золотой середины, которую я бы хотела сама для себя как для пациента.

Вот три коротких клинических истории, которые иллюстрируют негатив (негативную сторону, "от обратного" - А.Л.) формирования моего клинического духа.

(1) Один юный пациент, хотя и не имел опыта лечения, являлся сыном социального работника, которая использовала диагностическую терминологию и психоаналитический жаргон по отношению к своим детям.
Заполнив психологический опросник в комнате ожидания, он зашел в консультационный кабинет на свою первую сессию.
Терапевт взяла бумаги и стала читать. Даже не взглянув на потенциального пациента, она пробормотала: "Ох, это плохо... это реально плохо" .
В конце сессии психолог предложила этому молодому человеку возможность поработать с ней или быть направленным к кому-то еще.
Пациент подумал: "Как минимум, она выглядит словно что-то знает", - и остался у нее на год.

В течение всего этого времени он лечился у нее то в качестве клинического случая одного расстройства, то в качестве другого.
Так продолжалось неоднократно, несмотря на все его возражения против интерпретаций в духе "я-знаю-об-этом-все" (know-it-all interpretation) и предсказаний терапевта.
К тому времени, когда он оставил это лечение, он пребывал в травматическом состоянии шока и замешательства. Его состояние стремительно ухудшилось, и он испытывал суицидальные намерения.

(2) Другая молодая пациента пришла ко мне с комплексом проблем.
Она страдала от обсессий, слышала голоса, внутри было непреодолимое чувство, что она немедленно должна причинить себе вред.
Для нее было невозможным кому-то довериться, меньше всего она доверяла себе.
С самого начала я понимала, что являюсь весьма пугающим персонажем, но лишь со временем смогла осознать, почему.
Примерно на шестой сессии она призналась: "Мне так страшно, что Вы скажите, что я пограничная."
"А зачем мне это делать?" - поинтересовалась я.
"Потому что именно это социальные работники в госпитале сказали моим родителям" - объяснила она.
"И как Вы думаете, что они под этим имели ввиду?"
"Я не знаю" - сказала она, - "Но я думаю, что это что-то реально плохое. И я хочу знать, если Вы думаете, что у меня это есть, и может ли оно полегчать".

(3) Третья пациентка проходила лечение на кушетке, несколько раз в неделю, у кандидата, находящегося на подготовке в престижном психоаналитическом институте.
Ее мать умерла от рака, когда ей было 11 лет, и никто не сказал ей об этом.
У пациентки не было возможности попрощаться с ней. То, что ее мать умерла, она нечаянно услышала от членов семьи, обсуждавших организацию похорон.
Это был лишь один из длинной серии травматических реляционных опытов, которые сделали ее очень тревожной и настороженной.

Через несколько месяцев анализа у этого кандидата пациентка стала удивляться, как глубоко этот аналитик была способна понять ее опыт. Пациентка решилась спросить, а не потеряла ли аналитик своего родителя в детстве, как и она.
Аналитик упорно отказывалась отвечать и занималась исключительно анализом самого вопроса.
Она отказывалась совместно рассмотреть возможность того, что вопрос ее пациентки мог быть вполне разумным и обоснованным и заслуживал ответа.
Пациентка чувствовала, что ее лечили словно она была образцом каких-то правил.
Спустя несколько месяцев после этого тупика она, в отчаянии, покинула анализ.
Сейчас, будучи художником, она чрезвычайно насторожена и неспособна доверять своему собственному восприятию.


Эти пациенты, как и многие другие, научили меня мыслить и практиковать как интерсубъективный психоаналитик.
Все эти истории, на мой взгляд, объединяет их редукционизм.
Каждый из терапевтов уменьшал пациента до некоего клинического случая чего-то или до образца теории или правила.
Каждая терапия была неадекватна в определенном моменте - в ней не удалось признать уникальность мира опыта пациента и всю сложность влияния так называемого соучастия наблюдателя в психологической системе.


На наш взгляд, не существует какого-то отдельного каркаса клинической теории или "технических" рекомендаций, которые можно было бы получить из интерсубъективной теории.
Скорее, интерсубъективная перспектива вносит общую характеристику для всей психоаналитической работы в рамках любой клинической теории.
Потому что каждое лечение будет неизбежно включать в себя аналитика с какой-то точкой зрения, с различными видами интерсубъективных полей, развивающихся в классическом, интерперсональном или сэлф-психологическом лечении (Orange, 1995), так же как и в каждой психоаналитической паре.

С клинической точки зрения интерсубъективность это не столько теория, сколько чувствительность.
Это своего рода отношение, настроенность. Настроенность, возникающая из непрекращающейся чувствительности к неизбежному взаимодействию наблюдателя и наблюдаемого.
Она предполагает, что вместо вхождения и погружения себя в опыт другого, мы присоединяемся к нему в интерсубъективном пространстве-времени.
Каждый участник психоаналитического поля привносит свою организованную и организующую эмоциональную историю в процесс.
Это означает, что несмотря на то, что психоанализ всегда - для пациента, эмоциональная история и психологическая организация пациента и аналитика в равной степени важны для понимания любого клинического обмена.
Что мы спрашиваем или интерпретируем, или оставляем в покое - зависит от того, кто мы есть.

Как объяснял реляционный теоретик Lewis Aron (1996), хотя аналитический процесс и образуется совместно, он ассиметричен.
Один из его участников является преимущественно помощником, исследователем и целителем.
Другой стремится прежде всего облегчить свое эмоциональное страдание.
(Латинский корень в слове "пациент" означает страдать, подвергаться, переносить. Это слово также связано с греческим pathos - страдание.)
В процессе развития, который мы называем психоанализ, один участник,в первую очередь, является ответчиком и путеводителем.
Другой же стремится организовать и реорганизовать свой опыт наименее болезненным и наиболее творческим образом.
Тем не менее, каждый из них является полноценным соучастником и вкладчиком в тот процесс, который возникает.


Существуют три основных ориентации (преднастройски), которые характеризуют нашу клиническую работу:
(1) концентрация на эмоциональных убеждениях (организующих принципах), которые структурируют мир опыта человека по определенным паттернам,
(2) радикальная вовлеченность, то есть, само-рефлексивное осознавание постоянного и неизбежного соучастия клинициста,
(3) отказ спорить и что-то доказывать о реальности, занимать авторитарную "знающую" позицию.

Основными компонентами субъективности являются, прежде всего, организующие принципы (неважно автоматические и ригидные или отрефлексированные и гибкие).
Эти принципы чаще всего являются бессознательными и представляют собой эмоциональные выводы, которые человек приобретает на протяжении жизни, пребывая в определенной эмоциональной среде (особенно это касается сложных взаимных связей с ранними воспитателями).
Эти старые выводы тематизируют (thematize) наше чувство себя (самоощущение).
Так продолжается до того момента, пока они не станут доступными для сознательной рефлексии, и пока новый эмоциональный опыт не позволит человеку открыть для себя новые формы эмоциональных связей.
Чувство себя включает убеждения о том, какие реляционные последствия могут вызывать различные формы моего бытия.
Так, например, человек может чувствовать, что любая форма его самопроявления или отличия от других может привести к насмешкам, сарказму, отвержению или потере.

Идентификация и проработка этих эмоциональных организующих принципов является насущным хлебом нашей повседневной клинической работы.
Хотя большую часть детского опыта мы можем вспомнить без особых усилий, вся сила стыда и переживания своей дефектности может быть осознана лишь в диалоге с аналитиком или терапевтом, который слышит тебя и реагирует.
Выраженный интерес терапевта к реляционному происхождению таких эмоциональных убеждений ставит их под сомнение и открывает возможность для иного переживания себя.

Я повторюсь, что под радикальной вовлеченностью мы подразумеваем само-рефлексивное осознавание собственной причастности к тому, к пониманию чего мы пришли вместе с пациентом.
Наша собственная эмоциональная история, пол, расовая и этническая принадлежность, сексуальная ориентация, включенность в культурные контексты, отношение к различиям, предпочитаемые клинические теории - все это будет оказывать влияние и пронизывать всю интерсубъективную систему, которую мы образуем вместе с пациентом.
Более того, сам выбор психоаналитической теории в своей практике у нас будет обусловлен этими же факторами.

Для радикального вовлечения в интерсубъективное поле необходимым условием является готовность аналитика осознавать и признавать свою глубоко укорененную предвзятость - незаменимый аспект фаллибилистического отношения.
В основе моих повседневных переживаний лежит герменевтический концепт диалогического понимания Ганса-Георга Гадамера, также он постоянно сопровождает меня в психоаналитическом процессе.

Для Гадамера любая правда рождается из взаимодействия точек зрения, каждая из которых привносит свой груз из традиций и предубеждений:
"Читая и желая понять текст, мы всегда ожидаем, что он сообщит нам что-нибудь.
Сознание, сформированное аутентичным герменевтическим отношением, будет восприимчиво к истокам и чужеродным особенностям того, что приходит к нему из-за пределов его горизонтов.
Между тем, такая восприимчивость не является следствием объективистской "нейтральности": нет необходимости помещать себя в скобы. Более того, это крайне не желательно.
Герменевтическое отношение предполагает, что мы осознаем и обозначаем свои взгляды и предрассудки и идентифицируем их как таковые.
Делая это, мы лишаем их присущего им доминирующего характера.
Таким образом, мы позволяем тексту выступить в качестве аутентичного иного бытия, позволяем ему проявить его собственную истину (которая может быть "за" или "против" наших предвзятых представлений)." (Gadamer, 1975/1991: 151–152)

Здесь мы видим несколько аспектов герменевтического отношения, которые содействуют перспективному реализму (Orange, 1995) как психоаналитической эпистемологии.
Во-первых, это предположение, что существует нечто, находящееся в стадии обсуждения (под вопросом - А.Л.).
В качестве "текста" может выступать история и страдания пациента, непонимание между ним и аналитиком, согревающая или холодная атмосфера в его кабинете.
Все это может предъявлять свои собственные требования к дискуссии и требовать от нас идентифицировать и признать наши собственные предубеждения и, таким образом, "лишить их присущего им доминирующего характера".

Мы в состоянии признать свой собственный взгляд как ограниченную точку зрения, это позволяет обстоятельствам проявляться с иной стороны.
Мы слушаем наших пациентов и коллег и понимаем, что они имеют доступ к тем граням реальности, которые сокрыты от нас нашей собственной точкой зрения.
Вот что значит быть другим, "подлинно иным существом".

И, наконец, осознание того, что каждый из нас имеет ограниченный ракурс, дающий только частичный доступ к истине, требует от нас вовлечения во взаимодействие с пациентом в поиске того, что я предпочитаю называть "эмоциональным пониманием".
Словами Гадамера:
"Понимающий человек не знает и не судит так, словно стоит в стороне и не затронут, но, скорее, как тот, кто объединен специфической связью с другим, он мыслит вместе с другим и подвергается воздействию ситуации вместе с ним." (1975/1991: 323).

Мы пытаемся совместно, через беседу и диалог, наполнить смыслом мир опыта (будь это травме, отвержение, дискриминация или любой другой реляционный опыт этого пациента) и обнаружить, как прошлый опыт формирует ожидания от опыта будущего.
Такая ситуация нуждается в фаллибилистичном аналитике, который может отключить свой интерес к "фактам" (без отрицания взглядов пациента) и прислушаться к эмоциональным смыслам - создать вместе с пациентом систему, которая будет способствовать пониманию, уважению и дальнейшему личностному развитию.

Нам необходимо уметь временно отстраняться от своего автоматизированного (или привилегированного среди остальных) терапевтического ракурса (как личностного, так и теоретического) в пользу определенного рода прислушивания, которое может "сообщить нам что-то".
Это - особая фаллибилистическая и герменевтическая дисциплина, которая столь же строгая и требовательная, как и абстиненция, нейтральность прежних лет.
Следует понимать, что это не антиреализм или конструктивизм в его наиболее радикальном виде (Moore, 1999).
Интерсубъективная теория просто напоминает нам, что мы не имеем привилегированного доступа к реальности.
И от нас требуется признавать реальность миров опыта, которые отличаются от нашего собственного.
Мы оставляем стремление к уверенности, определенности (включая диагноз и другие безвременные и разграничивающие категории) в пользу стремления к пониманию.

Возвращаясь к трем упомянутым выше пациентам, почему лечение, пронизанное чувствительностью интерсубъективных систем, как мне кажется, продвигалось так хорошо?
Двое из трех были со мной в течение нескольких лет и каждый из трех проходил несколько сессий в неделю.
Каждый сформировался в семье, которую неформально мы могли бы охарактеризовать как серьезно нарушенную.
У каждого были чрезвычайно болезненные и изнурительные психологические страдания.

Каждый из них различными путями сообщал мне следующее: "Это работает, потому что вы относитесь ко мне как к человеку, а не клиническому случаю чего-то, потому что Вы не претендовали на ЗНАНИЕ и потому что в отношениях со мной вы не прячетесь за своей профессиональной ролью со мной. Со мной вы выглядите настоящей."

Конечно, можно все это описать как идеализацию.
Я не святой клиницист, с каждый из этих пациентов у нас случались противоборства и происходили непонимания (как, я думаю, происходит и в лечении, проводимом в соответствии с другими теориями).
Однако, клиницист интерсубъективной системы признает, что он принимает участие в создании возникшей проблемы и что у пациента всегда есть, чему меня еще научить.
Таким образом, я начинаю исследование, всегда держа на фоне это предположение.
Не обвиняемый и не пристыжаемый пациент имеет больше свободы, чтобы исследовать, какой вклад он привносит в процесс, и, таким образом, в нашей беседе возникает новое понимание.

В заключение, я скажу вам то, что я сказала второй пациентке: "Если я когда-нибудь назову тебя пограничной, ты можешь пристрелить меня".
Кажется, это помогло.

Profile

lev_chuk
Александр Левчук

Latest Month

March 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Powered by LiveJournal.com