?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

В течение последних лет накопление аналитических фактов сгруппировалось в идеи, побудившие меня существенно смягчить противоположность между анализом детей и взрослых.
Начальные подходы к анализу детей были выработаны венской группой.
Не говоря о единственной - правда, ориентирующей - попытке Фрейда, первой методически занимавшейся анализом детей была венский аналитик г-жа фон Хуг-Хельмут.
Мы благодарны ей за идею начинать детский анализ с обычной игры.
Она, а позже Мелани Кляйн, аналитически исследуя детей, поняли необходимость существенных изменений в технике анализа взрослых, в смысле смягчения обычной технической строгости.
Высоко ценятся также систематическая работа Анны Фрейд и ее мастерские приемы, подчинившие даже труднейших детей.


...я стал специалистом по особо тяжелым случаям, аналитическому лечению которых посвятил многие годы.
Для меня были неприемлемы суждения о непреодолимости сопротивления пациентов, о невозможности дальнейшего продвижения из-за нарциссизма и пр.
Я полагал, что явка пациента к аналитику - уже надежда на его спасение.

Вместе с тем я всегда ставил перед собой вопрос: только ли сопротивление пациента является причиной неудачи?
А может быть, наша успокоенность и нежелание приспособить к методике характерные особенности личности?

В таких запушенных случаях, когда не было ни результатов длительного анализа, ни терапевтических успехов, я через так называемые свободные ассоциации начал побуждать пациентов к глубокой релаксации, к полнейшей самоотдаче спонтанным глубинным впечатлениям, тенденциям и эмоциям.
Чем свободнее становились ассоциации, тем по-детски наивными становились выражения и иные манифестации пациента, тем чаще среди мыслей и иллюзорных представлений встречались выразительные жесты и движения, иногда и «временные симптомы», являвшиеся, как и все остальное, объектом анализа.
В некоторых случаях свобода ассоциаций нарушалась холодным ожиданием и непониманием аналитика.

Только лишь пациент самозабвенно готов поведать все происходящее в нем ... и вдруг видит, как я спокойно и безучастно раскуриваю сигару или холодно-стереотипно спрашиваю: «Ну и что вы скажете?»

Я стал размышлять о возможных средствах и путях, исключающих нарушение ассоциаций и открывающих возможность для пациента осуществить тенденцию повторения.
Первые импульсы решения я получил от пациента.
Привожу пример.
Пациент после преодоления тяжелого сопротивления, особенно упорного недоверия, решился поведать мне события из своего раннего детства.
Из предыдущего анализа я уже знал, что он в заново пережитой сцене идентифицирует меня со своим дедушкой.
Внезапно, во время разговора, он обнимает меня и шепчет: «Дедушка, я боюсь, что у меня будет маленький ребенок!».
Тут я решился вступить в игру и прошептать в ответ: «Почему ты так думаешь?».
Начал, так сказать, игру в вопросы и ответы, аналогичную приемам, о которых сообщают аналитики, занимающиеся с детьми.
Но это не значит, что я в этой игре мог предлагать любые вопросы.
Если мои вопросы не будут соответствовать уровню ребенка, то беседа быстро прервется.


Итак, я принял технику «игрового анализа», считая однако, что любой анализ может дать удовлетворительные результаты только при репродуцировании травматических процессов первоначального вытеснения, на чем в конечном итоге базируется образование симптомов и их виды.
Исходя из нашего опыта, я отмечу, что большинство патогенных потрясений приходится на период детства.
Поэтому не следует удивляться, когда пациент, пытаясь объяснить генезис своего страдания, внезапно впадает в детство.

Здесь передо мной возникает ряд важных вопросов.
Содержателен ли детский примитивизм пациента?
Решается ли таким образом аналитическая задача?
Подтверждается ли обвинение в наш адрес, что анализ провоцирует приступы истерии, давая лишь временное облегчение?
Имеются ли пределы ограничения аналитической детской игры, допускающей детскую релаксацию, после которой должен начаться воспитательный период отказа?

Естественно, реактивизация детства и репродукция травм еще не означают выполнение задач анализа.
Игровой или иной материал подлежит основательному аналитическому исследованию.
Разумеется, Фрейд прав, утверждая, что воспоминание, а не игра, является триумфом анализа.
Я же полагаю, что успехом является также получение существенного материала, который затем можно преобразовать в воспоминание.


Мои процедуры всегда начинаются со знакомства с мыслями, оказавшимися на поверхности психического аппарата пациента: затем подробно анализирую события прошедшего дня, после чего расспрашиваю о сновидениях.
На каждом занятии я основательно анализирую добытый материал.
Полностью используя при этом наши знания о переносе, сопротивлении и метапсихологии образования симптомов и стремясь к тому, чтобы их понял пациент.

На вопрос, сколь долго может практиковаться «детская игра», отвечу: во время анализа взрослый имеет право вести себя как «плохой ребенок», но если он выпадает из роли и пытается выдать инфантильную реальность за действия взрослого, то необходимо (порой это трудно) ограничить его действия.

Предполагаю, что приятные выражения чувств ребенка (особенно либидозные) в основном коренятся в нежной связи «ребенок — мать», а элементы зла, неконтролируемой перверсии — обычно следствие нетактичного отношения со стороны окружения.
Максимальное понимание и доброжелательность, исключительное терпение и выдержка врача очень важны.
Этот защитный фон, в какой-то степени гарантирующий от возникновения неизбежных конфликтов, дает надежду на возможное примирение.
Тогда пациент будет воспринимать наше отношение как контраст с пережитым в собственной семье.
Поскольку он ныне защищен от повторения событий прошлого, то может себе позволить их репродукцию.

Это весьма напоминает процессы, о которых нам сообщали аналитики детей.
Бывает, например, что признав свою вину, пациент внезапно хватал мою руку, умоляя не бить его.
Часто пациенты, у которых мы предполагали злую волю, пытались провоцировать конфликт с врачом с неприличными гримасами или циничными выражениями.
Я советую в таких случаях не разыгрывать из себя добряка, а честно высказать свое неприязненное отношение, заявив, что надо владеть собой.
Таким образом, мы узнаем кое-что о лицемерии и ханжестве в окружении больного, что скрывалось за показной любовью.

Порой в разгар ассоциаций пациенты предлагают нам послушать небольшие истории, даже стихи, иногда просят карандаш, чтобы одарить нас наивным рисунком.
Конечно, я это одобряю, а рисунки, порой фантастические, тщательно анализирую.

Разве это не напоминает элементы детской аналитики?


Восприимчивость детей, их склонность в моменты беспомощности опереться на «больших», конечно, включает элемент гипноза!
Но абсолютно недопустимо использование власти взрослых для штампования собственными окаменевшими правилами пластической души ребенка.
Авторитетная власть должна быть средством воспитания самостоятельности и отваги!
Если пациент чувствует себя обиженным, разочарованным, предоставленным самому себе, то как брошенный ребенок, он начинает играть сам с собой.

Мы категорически утверждаем, что покинутость приводит к растеплению личности.
Часть личности исполняет роль матери или отца в игре с другой частью, как бы снимая состояние брошенности.
Примечательно, что в этой игре участвуют не только отдельные части тела (нога, пальцы, рука, гениталии, нос и т.д.), но перипетии личной трагедии затрагивают сферу психики, что мы наблюдаем в нарциссическом расщеплении.

Похоже, что под воздействием непосредственной опасности (не исключено — в самом раннем детстве) часть нашего Я отщепляется в виде самовосприимчивой и самовспомогающей инстанции.
Коллегам хорошо известно, что у детей, страдающих нравственно и физически, рано появляются черты взросления и умственного развития. Они склонны ободрять других, готовы оказать помощь.


Применяемую мной методику отношения к объектам анализа можно вполне обоснованно именовать «изнеженной».
Насколько возможно, я иду навстречу желаниям и побуждениям пациентов.
Продлеваю час анализа до усвоения эмоций, вызванных добытым материалом, и пока не сглажу примирительным тоном конфликт, возникший, например, в связи с моим настоятельным требованием вернуться к событиям инфантильного периода.
Веду себя подобно нежной матери, которая вечером не ляжет спать, пока не справится с накопившимися за день мелкими и крупными заботами, не устранит страхи и злые намерения.

Таким образом удается погрузить пациента в ранние стадии любви к объекту, и он, как засыпающий ребенок, бормочет отдельные фразы, давая нам возможность проникнуть в мир его сновидений.
Разумеется, нежные отношения во время анализа не длятся бесконечно.
Превратившись в ребенка, пациент предъявляет все большие требования, затягивает переход к ситуации примирения или своими возрастающими капризами хочет вызвать нас на ответные действия в виде наказаний.

С углублением ситуации переноса увеличивается травматический эффект момента, когда аналитик вынужден определить пределы, в которых такое поведение пациента допустимо.
Ситуация отказа вызывает сначала беспомощное озлобление пациента и нарочитое нежелание рассказа о прошлом.
Потребуется значительное усилие и тактичное поведение для примирения, чтобы исключить длительное отчуждение.

В этой ситуации аналитик имеет возможность кое-что узнать о генезисе травм: сначала - полная парализация спонтанности мышления, шоковое или коматозное состояние и лишь затем восстановление новой (смещенной) ситуации равновесия.
Если на этом этапе удастся контакт, то мы сможем понять, почему ребенок в одиночестве теряет вкус к жизни или, по Фрейду, обращает агрессию на собственную личность.


...при работе с патоневротиками требуется не менее года, чтобы получить доступ к эмоциям.
На основе добываемого материала мы успеваем только на интеллектуальном уровне установить причины неврозов, определить меры предупреждения раздвоенности чувств и мотивы мазохистских самоистязаний.
Согласно моему опыту, рано или поздно интеллектуальная надстройка рушится и прорываются примитивные, ярко эмоциональные основы.
Лишь с этого момента начинаются повторение и новое разрешение первоначального конфликта между Я и окружающей средой, происходившего в период инфантильности.

Напомню, что реакции малыша на отвращение сначала имеют телесную природу.
Позднее ребенок научается владеть своими выразительными движениями, являющимися предпосылками любого симптома истерии.
Врачи-неврологи, вероятно, правы, утверждая, что современный человек реже проявляет открытую истерию по сравнению с десятилетним прошлым.
Да, похоже, что с развитием культуры и неврозы стали «культурнее».

Ференци Ш.
Тело и подсознание. Снятие запретов с сексуальности.
Под ред. П. С. Гуревича. Пер. с нем. Д.Г. Копелянский, Л. Сувойчик. М.: Nota Bene, 2003.

Profile

lev_chuk
Александр Левчук

Latest Month

March 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Powered by LiveJournal.com